Мистическое мировидение. Пять образов русского символизма

Десятью годами позднее могилу Блока трудно было отыскать. Она заросла густой сорной травой. Тут же лежали увядшие стебли кем-то принесенных цветов. На перекладине креста с трудом можно было разобрать потемневшие от дождей строки:

Он весь — дитя добра и света,

Он весь — свободы торжество.

Трудно вообразить себе что-то более печальное, чем короткая жизнь Александра Блока. Наделенный цветущим здоровьем и поразительной красотой, ода­ренный великим талантом, нашедший путь в «горний мир», удостоившийся, как и Владимир Соловьев, свидания с Софией, он в конце своего жизненного пути был физически и душевно больным человеком, измученным разочарованиями, самообвинениями и бесконечной болью, человеком, который уже ничего не желал, кроме смерти.

Найти исчерпывающее объяснение этой трагиче­ской судьбы исследователям никогда не удастся. Ка­ждый человек есть тайна, которая навеки останется неразгаданной. И все же можно, наверное, сказать, что три заблуждения в жизни и познании, характер­ные не только для Блока, но и для всего нашего времени, проливают свет на конец его жизни. Это потеря себя самого в стихии чувственной страсти, оставившей истинную любовь, безвольное приятие революционной утопии, которая враждебна традиции и исключает спасительное здравомыслие, и, наконец, главное — безотрадные блуждания в потемках мис­тики, не имеющей в религии защиты от грозных опасностей.

Вокруг Блока было немало людей, видевших эти заблуждения. Но странным образом по большей час­ти их поэту прощали — наверное, по причине неиз­менного впечатления, что зло, творимое им, меньше, чем зло, творимое с ним. Быть может, он был послан ради предостережения всем нам?

Когда Замятин сообщил о смерти Блока Горькому, тот, потрясенный, сказал: этого нам нельзя простить. Но гораздо больше нельзя было бы всем нам про­стить, если бы при построении новой России мы легкомысленно упустили суть смерти Александра Блока.

В моей работе многие оказали мне дружескую по­мощь, за которую я всех сердечно благодарю.

Весьма нелегко было достать необходимые книги, и тут мне делом и советом помог профессор Чижев­ский. Он предоставил в мое распоряжение многие редкие книги из своей личной библиотеки, а также из собрания славянского семинария Гейдельбергского университета; кроме того, он подсказал мне, что многие издания, которых нигде больше нет, я могу получить, обратившись в библиотеку города Хель­синки. Исследование о Соловьеве я, перед тем как отнести в издательство, послал величайшему в Гер­мании знатоку его творчества, профессору Людольфу Мюллеру. Он крайне внимательно прочитал руко­пись и указал мне на целый ряд мест, требующих разъяснения для немецкого читателя.

В работе над очерком о Вяч. Иванове очень боль­шую помощь оказала мне Ольга Шор (Дешарт). До написания текста я пять недель провел у нее в Риме, где был мне прочитан незавершенный роман писате­ля и где услышал я многое о его жизни и творчестве, чего нигде больше не узнал бы.

Особую благодарность выражаю госпоже Фриде Гадамер, самоотверженно помогавшей мне при окон­чательном оформлении рукописи и трудоемком чте­нии корректур. Два стихотворения — одно Вяч. Ива­нова и одно Андрея Белого — переведены на немецкий язык Гертой Шульт.

Федор Степун

О РАБОТЕ НАД ПЕРЕВОДОМ ОЧЕРКОВ Ф. СТЕПУНА

Книга очерков о русском символизме — пять портретов любимых писателей и мыслителей Ф. Сте­пуна — вышла в 1964 году в мюнхенском издатель­стве «Carl Hanser Verlag» на немецком языке и стала последней опубликованной при жизни книгой фило­софа, культуролога, историка и литературного крити­ка, автора ценнейших воспоминаний «Бывшее и не­сбывшееся» (1948) и, что немаловажно для его литературного стиля, превосходного лектора и по­пуляризатора знаний. Немецкий язык был усвоен Ф. Степуном в детстве, усовершенствован в студен­ческие годы (в Гейдельбергском университете) и доведен до блеска в эмиграции (1922—1965) в Гер­мании. Тем самым текстологические проблемы, свя­занные с так называемым автопереводом, для изда­ния на русском языке «Мистического мировидения» не актуальны — Ф. Степун, собственно, не перево­дил, а свободно написал книгу очерков на своем вто­ром «родном» языке, немецком. При этом он мог опереться на огромный опыт — до конца жизни Ф. Степун читал в Мюнхенском университете курс лекций по истории русской духовной культуры, им написано множество статей и сообщений на немец­ком языке.

Степуном в различных сочинениях термин «миросозерцание» с иной сторо­ны опять-таки конкретизирует характер отношения к миру: как созерцательный или созерцающий. Поэто­му компонент «-видение», в особенности в сочетании с «мистическое», скорей всего может наиболее верно передать обобщенный характер немецкого «schau».

Проблемы, небезынтересные, в частности, с точки зрения лингвистических аспектов перевода, возника­ют постольку, поскольку происходит «обратный» пе­ревод авторского текста на русский язык, и проблемы эти двоякого рода. Не говоря уже о том, что перево­дчики стремились по возможности приблизить стиль перевода к стилю автора, доступному для изучения в текстах его сочинений, написанных на русском языке, была необходима идентификация многочисленных цитат, не только стихотворных, что представляло ме­нее сложную задачу, но и особенно многочисленных прозаических. Это прежде всего цитаты из произведе­ний тех авторов, чьи литературные портреты воссоз­дал Ф. Степун, но также из многих и многих других, а в их числе, например, Бакунин и Достоевский, Иван Киреевский и Карл Каутский, Евгений Замятин, Кор­ней Чуковский, Козьма Прутков и многие другие. С этим связана вторая проблема перевода, причем, как оказалось, проблема довольно щекотливого свойства: в ходе работы выяснилось, что иногда автор, возмож­но, полагался на свою память, безусловно прекрас­ную, но все же способную и подвести.

Ф. Степун посвятил краткое послесловие тем, кто оказал ему помощь при подготовке рукописи, снаб­дил некоторыми книгами, поделился воспоминания­ми, и, в частности, он пишет: «Исследование о Со­ловьеве я, перед тем как отнести в издательство, послал величайшему в Германии знатоку его творче­ства, профессору Людольфу Мюллеру. Он крайне внимательно прочитал рукопись и указал мне на целый ряд мест, требующих разъяснения для немец­кого читателя». Здесь упомянут фактор, который со­временная наука о языке исследует в русле лингвис­тической прагматики, а именно ориентированность авторской интенции на определенного адресата, вер­нее, на авторские представления о нем и его оценки.

Ориентация на адресата информации, иначе гово­ря, учет предполагаемых знаний (или отсутствие та­ковых) у немецкого читателя ярче всего, пожалуй, проявляется в предисловии к «Мистическому миро- видению». Ф. Степун ссылается на лекцию Д. С. Ме­режковского «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы», прочитанную в 1892 и напечатанную в следующем году; излагая Мережковского, он пишет (в прошедшем времени) и о натурализме, который представляли писатели, группировавшиеся вокруг горьковского издательства «Знание». Между тем издательство было основано в 1898 году, Горький руководил им еще позднее. Дело, скорей всего, в том, что, мысленно возвращаясь в ту пору и анализируя тогдашнюю литературную ситуа­цию, глядя в прошлое издалека, с дистанции се­мидесяти лет, Ф. Степун, вероятно, полагал уже не актуальным для своих читателей в 60-х годах XX века небольшое расхождение в несколько лет.

Полагая — справедливо или нет, нас в данной за­метке не интересует, — что немецкая читательская аудитория, вероятно впервые, благодаря его книге познакомится с таким явлением культуры, как рус­ский Серебряный век, Ф. Степун иногда не приводит точные цитаты из произведений, на которые ссылает­ся (зачастую обходясь и без точного указания источ­ника), но дает, заключив в кавычки, свой собствен­ный перевод — вольный или сокращенный, либо, напротив, дополненный уточняющими и поясняющи­ми замечаниями, которые, однако, не оговариваются и остаются не отмеченными, например, в скобках. Подобный перевод можно квалифицировать скорей как изложение или пересказ. Кроме того, удалось вы­явить ряд случаев автоцитации, когда Ф. Степун пе­ресказывает либо приводит скрытые цитаты из своих собственных опубликованных сочинений. Наконец, есть пассажи, в которых мы встречаемся с контами- нированными, неточными и даже «ложными» цита­тами.