Мистическое мировидение. Пять образов русского символизма

Читая «Двенадцать» сегодня, сразу замечаешь, что в творчестве Блока поэма эта отнюдь не стоит особняком.

Эсхатологическая тема гибели мира воспринята Блоком от Владимира Соловьева, он и в юности раз­мышлял о ней и обращался к ней в поэзии.

Ненавистью к корявым буржуям и мягкотелому либерализму отмечены многие стихотворения Блока, особенно те, что связаны с темой войны. Не нова в поэме и «декорация» — тот же Петербург, по окраи­нам которого поэт бродил ночами, переживая виде­ния Прекрасной Дамы.

Создатель «Двенадцати» и певец Прекрасной Да­мы — один и тот же человек, который таковым себя и ощущал, о чем можно заключить из странного за­мечания, в котором он отстаивает неполитический характер своей поэзии: в январе 1918 года он «в по­следний раз отдался стихии не менее слепо, чем в ян­варе девятьсот седьмого или в марте девятьсот че­тырнадцатого».[169] (Блок имеет в виду свои увлечения Волоховой и Дельмас.) Уже эти неожиданные слова и особенно неожиданное заявление, что и страстная любовь его к большевистской революции слепа, по­зволяют сделать вывод, что Блок ни в коем случае не отрекается от своих прежних произведений, и в пер­вую очередь это относится к циклам «Снежная мас­ка» и «Кармен», хотя советское блоковедение упорно пытается доказать обратное. Да ведь сам Блок гово­рит, что ценит эти стихи, так как они возникли вме­сте с приятием захватившей его в те годы стихийной силы. Если понять слова Блока буквально, то получа­ется почти тот смысл, что большевистская револю­ция явилась последней возлюбленной, к которой вновь вспыхнула его слепая страсть.

Конст. Мочульский верно отмечает, что револю­ция, отображенная в «Двенадцати», происходит не в деревне, а в городе, в уникальном Петербурге. Кре­стьянство в поэме безмолвно, хотя оно в те годы от­нюдь не безмолвствовало. Здесь раздаются голоса нищих, рабочих, солдат, да еще проституток, устро­ивших собрание, чтобы обсудить свои ставки и цены для клиентов. В поэме властвуют те же природные силы, что и в прежних циклах: ветер, снег и ночь.

Черный вечер. Белый снег. Ветер, ветер! На ногах не стоит человек.

Ветер, ветер, — На всем Божьем свете!

Жалобы населения вложены в уста плачущей ста­рушки:

Старушка убивается — плачет,

Никак не поймет, что значит,

На что такой плакат,

Такой огромный лоскут?

Сколько бы вышло портянок для ребят,

А всякий — раздет, разут...

Злобный враг большевиков «товарищ поп» обри­сован несколькими штрихами:

А вон и долгополый —

Сторонкой — за сугроб...

Что нынче невеселый,

Товарищ поп?

Рядом с попом — фигура буржуя (в немецком пе­реводе поэмы — неточное «бюргер»):

Стоит буржуй на перекрестке

И в воротник упрятал нос.

А рядом жмется шерстью жесткой

Поджавший хвост паршивый пес.

Стоит буржуй, как пес голодный, Стоит безмолвный, как вопрос. И старый мир, как пес безродный, Стоит за ним, поджавши хвост.

Двенадцать красногвардейцев изображены без ма­лейшего пафоса. Читая поэму, начисто забываешь, что эти двенадцать — представители элиты больше­вистских вооруженных сил. По большей части они именуются просто «ребятами». Характерно, что изо­бражение великого революционного процесса ожив­ляет почти трогательная любовная история, которая заканчивается убийством проститутки Катьки:

— Из-за удали бедовой

В огневых ее очах,

Из-за родинки пунцовой

Возле правого плеча,

Загубил я, бестолковый,

Загубил я сгоряча... ах!

Столкновения, или боя, в «Двенадцати» не проис­ходит — озлобленный долгогривый поп, буржуй, уп­рятавший нос в воротник, это не приготовившиеся к бою враги, и двенадцать парней — не боевой отряд. Да и Блок говорит, что «их винтовочки стальные» направлены «на незримого врага», что стреляют они в пустоту. Призывы «Вперед, вперед, рабочий на­род!» появляются ближе к концу поэмы, но боя не происходит.[170] И это отвечает блоковскому представ­лению о революции: она вызвана к жизни не волей людей, а судьбой, шумящей волной событий, нахлы­нувших на людей.

Последние строки поэмы, из-за которых смысл ее становится темным и в то же время глубоким, та­ковы:

...Так идут державным шагом —

Позади — голодный пес,

Впереди — с кровавым флагом,

И за вьюгой невидим,

И от пули невредим,

Нежной поступью надвьюжной,

Снежной россыпью жемчужной,

В белом венчике из роз —

Впереди — Исус Христос.

Не поставь Блок в конце своей поэмы имени Ии­суса Христа, борьба вокруг «Двенадцати» вряд ли проходила бы намного спокойнее, но ее глубинные мотивы были бы более явственны. Партийцы-боль­шевики и их сторонники имели бы все основания быть довольными поэмой, подставив на место вождя отряда Маркса или Ленина. Противники большеви­ков, и в первую очередь бывшие друзья Блока, мень­ше бы возмущались и, наверное, во главе красно­гвардейцев видели бы Антихриста. А появление Христа затуманило четкие фронтовые линии в войне двух сил и превратило в хаос борьбу вокруг Блока. Во многом вина здесь падает на самого поэта. В аль­манахе «Записки мечтателей» в 1922 году опублико­вана его дневниковая запись: «Мне тоже не нравится конец „Двенадцати". Я хотел бы, чтобы этот конец был иной. ...Я сам удивился: почему Христос? Но чем больше я вглядывался, тем яснее я видел Христа. И я тогда же записал у себя: к сожалению, Христос».

То, что появление Христа в поэме было неожи­данно и не по сердцу Блоку, вполне понятно, ведь он не преодолел своего радикально враждебного отно­шения к Христу, о котором писал Евг. Иванову; в статье «Интеллигенция и Революция» он также, при­чем прямо-таки в стиле большевистской агитации, высмеял церковь и духовенство.

Да и в самой поэме красногвардейцы — безбож­ники, все как один. Свобода их — без креста, они шагают вдаль «без имени святого».

Еще более загадочным становится смысл появле­ния Христа, когда вдумываешься в следующие слова Блока: «Страшная мысль этих дней: не в том дело, что красногвардейцы „недостойны" Иисуса, который идет с ними сейчас, а в том, что именно Он идет с ними, а надо, чтобы шел Другой».[171] Вне всякого со­мнения, под «Другим» Блок понимает Антихриста. Что же все это значит? Почему возглавлять красно­гвардейцев должен Антихрист? Что это за Христос, которого Блок, неожиданно для себя самого, вдруг видит вождем революции? Как Блок к нему относит­ся, как относятся к нему эти «двенадцать человек»? Появление в поэме Христа крайне неприятно задело большевистских интеллигентов, однако от резкой критики они воздержались. Ленин ограничился заме­чанием, что концовка ему непонятна. Горький зая­вил, что поэму в целом надо понимать как сатиру на революцию. Это мнение он лично высказал Блоку. Тот усомнился в правоте Горького, но оправдываться не стал. А до чего додумался поэт Макс Волошин: концовку-де надо понимать не в том смысле, что Христос ведет за собой красногвардейцев, — это они ведут его куда-нибудь на окраину, чтобы расстре­лять.

Прежде сочувствовавшие Блоку литераторы из круга Мережковского — Зинаида Гиппиус, Вяч. Ива­нов и Сологуб были потрясены и ошарашены. Кое-кто ограничился выражением соболезнования и пожеланием скорейшего выздоровления. Так, Ива­нов, презентуя Блоку свою новую книгу, сделал на ней такую надпись: «О Боже, ниспошли любовь и мир его ненавидящей душе». Сильнее всех, пожалуй, была потрясена Зинаида Гиппиус, когда-то, особенно во времена упорной борьбы Блока за сердце Любови Дмитриевны, игравшая немаловажную роль в его жизни. Незадолго до отъезда Гиппиус в эмиграцию они случайно встретились в трамвае. Блок спросил, подаст ли она ему руку. «Лично — да, только лич­но — не общественно», — таким был ответ. В эмиг­рации она, как и ее муж Мережковский, выступала против Блока яростно, не брезгуя даже клеветой. Из Парижа она прислала ему коротенькое стихотво­реньице:

Впереди двенадцати не шел Христос!

Так мне сказали сами хамы.

Но зато в Кронштадте пьяный матрос

Танцевал польку с Прекрасной Дамой.

Говорят — он умер. А если и нет?

Вам не жаль Дамы, бедный поэт?

Глава акмеистов поэт Гумилев сказал, что Блок, написав «Двенадцать», «вторично распял Христа и еще раз расстрелял государя». Подобные высказыва­ния заполнили бы страницы и страницы, но это не объясняет сложившуюся ситуацию.

Разгадка финала, предложенная Волошиным, не­верна, само развитие сюжета ее исключает. Ополчив­шиеся на Блока бывшие друзья и многие из широко­го круга антибольшевистски настроенных людей вообще не пытались искать какую-то разгадку. Ис­ключением был Конст. Мочульский, проницательно угадавший в поэте две души, которые не стремятся покинуть друг друга, но загадочным образом остают­ся вместе, существуя в постоянном противоборстве. Мочульский ссылается на дневниковую запись Бло­ка, как бы извиняющуюся: Блок пишет, что не «вос­хвалял» Христа, а «только констатировал факт: если вглядеться в столбы метели на этом пути, то уви­дишь „Иисуса Христа". Но я иногда сам глубоко Его ненавижу».[172] Здесь, пишет Мочульский, говорят два человека: одному свыше дано констатировать факт (какая пророческая уверенность!), что Христос нахо­дится на пути в будущее; другому этот факт стра­шен, и он чувствует ненависть к призраку. Характе­ристика Мочульского верна. Блок всю свою жизнь был неким замкнутым в себе целым, но целостность эта на протяжении всех фаз и во всех сферах его жизни сохранялась благодаря непрестанной борьбе его души с самою собой. В ранней юности она вос­принималось самим поэтом как борьба мистицизма и скептицизма, задачу последнего он видел в защите мистики от беспредметного романтизма.