Мистическое мировидение. Пять образов русского символизма

За этой сценой — Блок догоняет Любовь Дмитри­евну — следует столь же точное описание движения ей навстречу. Не будь в письме нескольких строк, полных глубокой боли и безнадежности, было бы трудно поверить, что Блок пишет к женщине, из-за чьей холодности он хочет уйти из жизни, пишет к той, на которую смотрит уже как бы из иного мира. Чем же вызван этот стиль писем? Объяснить его чис­тым эстетством решительно нельзя. Ответить на наш вопрос нелегко. На мой взгляд, этот стиль вызван ис­ключительно предчувствием Блока, что он все-таки преодолеет непреклонную суровость Любови Дмит­риевны. Эта надежда ощущается и в том письме к Любови Дмитриевне, где он строго и деловито гово­рит и о таинственности своей неземной любви, и о Пречистой Деве Владимира Соловьева. «Дело в том, что я твердо уверен в существовании таинственной и малопонятной связи между мной и Вами. <...> ...Жизнь... имеет для меня интерес только тем, где она соприкасается с Вами. <...> Отсюда... вытекает то, что я стремлюсь давно уже как-нибудь приблизиться к Вам. <...> Разумеется, это и дерзко, и, в сущности, даже недостижимо... однако меня оправдывает про­должительная и глубокая вера в Вас как в земное во­площение... Вечной Женственности. (Курсив Ф. С.). <...> Итак, веруя, я хочу сближений хоть на ка- кой-нибудь почве... Однако... сближение оказывается недостижимым...

потому, что невозможно изобрести форму, подходящую под этот... сложный случай от­ношений. ...Все более теряя надежды, я и прихожу пока к решению».[146] Это «пока» подтверждает мою мысль о твердой убежденности Блока, что он все же обратит Любовь Дмитриевну в свою веру, в любовь. На чем основана его убежденность? Несомненно, на интуитивном знании, что Вечная Женственность в Любови Дмитриевне одержит победу над всеми ее человеческими, слишком человеческими, чувствами.

Спустя месяц после писем г-же Гиппиус и — од­новременного с ними — письма к Любови Дмитриев­не Блока внезапно охватывает сильнейшая взволно­ванность, и в этом настроении он возвращается к своим неразрешимым вопросам. В дневнике за ок­тябрь есть запись-завещание, оно адресовано Любови Дмитриевне: «Пересмотрите также после меня и мои книги. Они интересные, на некоторых надписи»;[147]«...Иногда мне чувствуется близость полного и голо­вокружительного полета. Это случается по вечерам и по ночам — на улице. Тогда мое внешнее спокойст­вие и доблесть не имеют границ, настойчивость и упорство — тоже. Так уже давно, и все больше дро­жу, дрогну. Где же кризис — близко или еще долго взбираться? Но остаться с Вами, с Вами, с Вами...»[148]

Кризис настал через месяц на вечере в Дворян­ском собрании. Блок знал, что встретит там Любовь Дмитриевну. Перед выходом из дому он написал две записки. В одной указал свой адрес, другая содержа­ла просьбу никого не винить в его смерти — жизнь стала ему невыносима по чисто отвлеченным причи­нам, и в конце — слова из Символа Веры: «Верую во едину Святую... Церковь. <...> Чаю воскресения мертвых, и жизни будущаго века». Спустя два меся­ца после встречи в Дворянском собрании Блок сде­лал Любови Дмитриевне предложение.

Венчание состоялось 17 августа в 11 часов утра. Картина этой утренней свадьбы, запечатленная био­графом Блока Бекетовой, дышит таким покоем, такой красотой и свежестью, что всякий, не знакомый с предысторией отношений Блока с невестой, ни за что не поверил бы, что путь его к утру 17 августа был столь трудным. Старый барский дом в окружении пышно цветущего сада, прекрасная церковь екатери­нинских времен. Жених в студенческом сюртуке, со­средоточенный и торжественный, невеста в бело­снежном батистовом платье с длинным шлейфом. «На прекрасную юную пару невозможно было смотреть без волнения, — пишет Бекетова. — Благо­говейные, торжественные, красивые». В описании свадьбы не чувствуется ничего, что напоминало бы о Софии, которая Блоку, по его собственным словам, была ближе, чем Христос. Все овеяно традицией, обычаем, народной христианской верой.

Совсем не похож на это идиллическое описание свадьбы рассказ молодого Сергея Соловьева, шафера невесты. По его впечатлению, которым он поделился с Белым, атмосфера на свадьбе была иной: молитвен­ной и таинственной, в воздухе разливалось сияние. И все участники таинства это почувствовали. Другой шафер, католик граф Розвадовский, вскоре после свадьбы уехал в Польшу и принял пострижение в мо­нахи. Так решил он сохранить верность своему ры­царски-мистическому культу жены Блока. С. Соловь­ев вновь и вновь с экстатическим пылом повторяет, что невеста и жених сознавали свою высокую ответ­ственность, понимая, что должны идти неведомыми новыми путями и посвятить свою жизнь Той, кто их соединила, и для этого, пишет Соловьев, у них долж­ны быть нездешние силы. Впечатление Соловьева, безусловно, еще более пристрастно, чем идилличе­ская картина свадьбы, нарисованная г-жой Бекето­вой. Мы располагаем достаточными материалами, убедительно показывающими, что столь страстно ожидавшееся соединение с Любовью Дмитриевной поставило Блока в крайне трудное положение. Вряд ли можно сомневаться в том, что он испытал извест­ное отрезвление, что скепсис, не дремавший в его душе, в каком-то смысле оказался более сильным, чем бурная мистика предшествовавших свадьбе ме­сяцев и лет. Однако ближайшие друзья Блока, Белый и Соловьев, не желали этого замечать.

Они по-преж­нему полагали, как ранее и Блок, что его жена есть земное воплощение Софии, и ожидали, что теперь сбудутся упования молодого супруга. В представле­нии Белого Любовь Дмитриевна — «гиерофантида душевных мистерий». С. Соловьев, племянник фило­софа, самый близкий ему человек, который и самым некритическим образом воспринял его учение о Со­фии, совершенно серьезно заявил Блоку, что верит в «космическое значение» его жены.

Какие требования со своей стороны к браку Блока и Любови Дмитриевны члены «мистического братст­ва» предъявляли всерьез, а что было фантазией, позерством и игрой, установить трудно. В любом случае, пытаясь это понять, нужно непременно учи­тывать особенность духовной атмосферы того време­ни: нередко нарушались границы между игрой и искренней верой, что скрывали, напуская тумана. Ведь это можно сказать даже о самом Владимире Со­ловьеве.

Среди тщательно подготовленных публикаций то­ма «Литературного наследства», посвященного про­блеме русского символизма, есть весьма красноречи­вая фотография. Белый и Сергей Соловьев сидят за столиком, они в парадных черных сюртуках, лица у обоих необычайно серьезны. Перед ними большая старинная Библия, слева и справа от нее стоят два портрета — Владимира Соловьева и Любови Дмит­риевны. Что сие означает? Нынешнего жителя Запад­ной Европы нелегко убедить в том, что здесь не карнавальная забава, а, безусловно, серьезная демон­страция веры в Софию. Узнав о следующем случае, о котором повествует Бекетова, также задаешься во­просом: что же все это значит?

Сергей Соловьев гостит в именьице Блока. Однаж­ды под вечер он отворяет ворота и куда-то уходит. Время позднее, но он не возвращается. В доме беспо­коятся, тревожатся. Настает ночь, а Соловьева все нет. Он не знает окрестностей, ближний большой лес, где ни дорог, ни тропинок, небезопасен, если не знаешь местности. В страхе никто не смыкает глаз. Поздней ночью седлают лошадей и отправляются на поиски пропавшего. На другой день он преспокойно возвраща­ется и решительно не может понять, что же он такого натворил. А ведь мать Блока хворала, и для ее больно­го сердца эти сильные волнения были опасны. Соловь­ев очень просто объяснил, что его призвал «мистиче­ский долг» — шагать через лес и поле, затем от церкви к церкви; под утро он вышел к имению профессора Менделеева и увидел там сестру Любови Дмитриевны, вышедшую к нему подобно Диане с собакой. Как по­нимать, что хорошо воспитанный, деликатный молодой человек без всякой очевидной другим людям причины поверг в волнение и тревогу целый дом и не нашел в этом ничего странного? Остается нам, пожалуй, лишь одно — поверить молодому Соловьеву, признать, что к знакомству с сестрой земной представительницы Веч­ной Женственности его и правда побудила сильнейшая внутренняя необходимость.