Страница 73 из 94
— У Вибустиной было премило; Балк (читай: Блок. — Ф. С.) вместо «петиже» предложил всем мистерию...
— Ну?
— <...> Ну, — кололи булавкой Исай Исааковича Розмарина (вероятно, так Белый называет известного литературоведа профессора Айхенвальда. — Ф. С.) и кровь его пили, смешавши с бордо; ну, — ходили вокруг него, взяв- шися за руки.
— Дезинфицировали?
— Что?
— Булавку.
— Конечно... Фи донк!
Если поклонение Святой Софии, покровительнице всех истинно любящих, окончилось сценой, в которой описана попытка отца изнасиловать свою собственную дочь, то вольно воспарявшая мистика Белого завершилась гнусным глумлением над Тайной вечерей.
Если бы Белый с самого начала был убежденным марксистом-безбожником, если бы еще в юности захотел «Тело Христово выплюнуть изо рта... даже Богу выщипать бороду» (Сергей Есенин), все было бы понятно. Но атеистом он не был. Все свои письма к Блоку в 1902—1903 годах он заканчивал, поминая имя Христово. В 1903 году он с нетерпением ждал «исполнения времен». В прекрасном, глубоко взволнованном стихотворении того времени есть строки:
Недавно мне тайно сказали,
что скоро вернется Христос
Сегодня раздался вдруг зов,
когда я молился, тоскуя,
средь влажных, вечерних лугов:
«Холодною ночью приду я...»
Проходит год, и Белого охватывают страшные сомнения. Он не отрицает Христа, но испытывает ужасное подозрение, что не Господь при дверях, а Лже-Христос. Стихотворение озаглавлено «Не Тот». Размышления об историческом Христе и истолкование Его явления приобретают в раздумьях и надеждах Белого все новые смыслы. Между тем даже революцию, произведенную атеистами-большевиками, Белый осмысливает не материалистически, а с христианской позиции, что совершенно очевидно. У Белого есть поэма, которую можно считать неким соответствием «Двенадцати» Блока. Она озаглавлена «Христос воскрес». В художественном отношении его поэма о Христе решительно не может тягаться с блоковской. Не удалась и форма, похожая на лесенки стихов у Маяковского. Открывается поэма болезненно реалистическим изображением Распятого.
Какое-то ужасное Оно,
С мотающимися перепутанными волосами,
Угасая
И простирая рваные
Израненные
Длани, —
В девятый час
Хрипло крикнуло из темени
На нас:
— «Или... Сафахвани!»
Далее Белый рисует картины страданий России. Воскресение Христа описано в стиле антропософских учений: «совершается мировая мистерия», «тело Солнечного Человека» стало «отныне и до века — телом земли».
Поэма завершается горестным и в то же время патетическим обращением к России:
Россия,
Страна моя — Ты — та самая, Облеченная солнцем Жена
Вижу явственно я:
Россия,
Моя, —
Богоносица,
Побеждающая Змия...
И что-то в горле
У меня
Сжимается от умиления.
Как и в «Двенадцати» Блока, в поэме Белого есть несколько картин революции.
Я выделил лишь некоторые моменты в трудной борьбе Белого за Христа. Более или менее подробное изложение всех ее этапов увело бы нас слишком далеко. Но и сказанного, по-моему, достаточно, чтобы прийти в недоумение: как же мог Белый написать сцену, о которой шла речь выше, «тайную вечерю» с адвокатом Исааком Розмарином?
Так же непостижима и его теория о том, что никакой христианской истории у России вообще не было, что субъект русской истории появился только с воцарением большевизма в 1917 году.
Спору нет, развитие, которое претерпел Белый как человек, означало полное крушение его юношеских предчувствий и озарений. Вопрос только в том, верно ли, что искусство Белого и теории, которые он представлял в символизме, настолько изменились, что его уже нельзя по-прежнему считать религиозным символистом. Мне кажется, подобное отлучение Белого от религиозного символизма, создателями которого был он сам вместе с Вяч. Ивановым, по меньшей мере сомнительно. Даже поздние романы Белого несут в себе все те черты, которые, как я показал, существенны для его концепции религиозного символизма. Ведь в романах московского цикла действие развертывается до сотворения мира, когда твердь еще не была отделена от вод и когда еще не была сотворена суша. Мир искусства Андрея Белого в них, как и прежде, замкнут в пределах его одинокого «я». По-прежнему проявляются и главные, неизменные черты его стилистического своеобразия: безбрежность творческой фантазии, которая и привела к тому, что он не смог завершить эти романы, магический вербализм, ставший в московском цикле еще ярче, чем даже в «Преступлении Котика Летаева», великолепные звуковые ряды и неологизмы органично примыкают к более раннему творчеству Белого. Во всяком случае, Белый не превратился в автора натуралистических романов, озабоченного социально- психологическими проблемами.
«Любовный поединок» между Мандро и его дочерью, а также заявление доктора Доннера, что он постарается, чтобы земной шар был проткнут войной, совсем не производят того впечатления, какое знакомо нам по романам XIX века. Конечно, Белый в своем предисловии пишет, что он ставил себе задачу показать умирание старой России и подъем новой, однако его романы отнюдь не напоминают социологические или историософские исследования, точно так же как его острые карикатуры на виднейших людей дореволюционной эпохи не имеют ни малейшего портретного сходства со своими оригиналами. Они потрясающи, они гнусны, они художественно великолепны, но, в сущности, только если понимать их как воспроизведение различных переживаний Андрея Белого и его отношения к гибели мира, захватывающей все большие и большие пространства.
Пограничной станцией, на которой Белый, приверженец Соловьева и почитатель Софии, сойдя с поезда прежней своей жизни, поехал в страну мрака, наполняющего его последние романы, можно, пожалуй, назвать «Это», памятуя о сцене «мать за пианино». Слушая музыку, игру матери, Котик чувствует, как отдельные ноты его поражают, и сразу понимает: «это — то, чего он ждал». Конечно, «это» — детское слово, означающее трансцендентный мир. В заключение возникает вопрос: окончательно ли Белый выпал из трансценденции из-за произошедших в нем перемен и тем самым стал просто идеалистическим символистом, передающим свои субъективные переживания с помощью свободно измышляемых образов? Или, несмотря на те ужасные книги, что написал он в конце жизни, Белый все же остался невольником трансценденции, с одним лишь отличием: чёрт, который, впрочем, также не имеет эмпирической действительности, ему стал ближе, чем Бог?
Его писания вроде бы принуждают вынести такой приговор. Но нельзя забывать, что он был человеком, которому пришлось пройти через бесконечное, пожизненное страдание. А где страдание, там и Бог. Поэтому есть некоторая вероятность, что в свои последние дни или часы Белый мог почувствовать в себе победу Бога, которого искал, и поражение чёрта, который так затруднял это стремление к Богу.
В сборнике «Пепел» есть стихотворение, стоящее в лирике Белого особняком. Оно содержит конкретное пророчество. Во второй строке говорится: «...умер от солнечных стрел». Белый умер в Крыму от солнечного удара. В этом стихотворении он обращается к нам с просьбой — мы ее выполним, а также с жалобой — от нее мы не отмахнемся. Вот это стихотворение:
Золотому блеску верил,
А умер от солнечных стрел.
Думой века измерил,
А жизнь прожить не сумел.
Не смейтесь над мертвым поэтом:
Снесите ему цветок.
На кресте и зимой и летом
Мой фарфоровый бьется венок.
Любил только звон колокольный
И закат.
Отчего мне так больно, так больно!
Я не виноват.
Пожалейте, придите;
Навстречу венком метнусь.
О, любите меня, полюбите —
Я, быть может, не умер, быть может,
проснусь —
Вернусь!
АЛЕКСАНДР БЛОК
Всякий, кто не лишен слуха и способен чувствовать поэзию, согласится, что Александр Блок — великий поэт, один из самых значительных лириков России. Конечно, и Соловьев, которому посвящен первый очерк этой книги, описал в стихах решающее событие своей жизни — три свидания с Подругой Вечной, Святой Софией, и о других своих видениях и переживаниях он также поведал в рифмах и ритмах. Но поэтом в подлинном смысле слова Соловьев все-таки не был, ему не хватало чувства и дарования для создания своей собственной формы. Тем не менее не будет ошибкой считать его поэзию началом нового русского символистского движения.