Страница 66 из 94
Эта двуликость Кудеярова и Матрены, а значит, и всего движения сектантов-«голубей» предстает с совершенно потрясающей яркостью, если одну за другой прочесть две великолепные сцены из романа Белого и сравнить их между собою. В первой из них Белый описывает радение, когда сектанты, исполненные возвышенных, чуждых всего земного помыслов, вкушают хлеба и вина. Последний (собственно говоря, он же и первый) биограф писателя Конст. Мо- чульский, благочестивый православный христианин, порицавший Белого за чуждый церкви мистицизм, экстатический дурман и теологические заблуждения, был покорен творческой мощью автора «Серебряного голубя» и написал об изображении ночного радения следующие строки: «Тут уже не „литература", а подлинный и страшный оккультный опыт, сладо- стно-отвратительное головокружение радения. Духовный соблазн и греховная прелесть сектантства переживается нами реально: раскрывается новое измерение сознания — возникает призрачный магический, сияющий мир». Автор достигает такой силы мистического и художественного внушения, что из магического круга его слов-заклинаний невозможно вырваться.
Другая сцена изображает преступную, греховную сторону секты. Это сцена убийства Дарьяльского. Убивают его за то, что ему не удалось обрюхатить Матрену, то есть ради спасения человечества принести на землю Святой Дух, вошедший в плоть и кровь.
Петр видел, как медленно открывалась дверь и как большое темное пятно, топотавшее восемью ногами, вдвинулось в комнату; это он видел потому, что видимая свеча из коридора освещала им путь; чья-то там свечу держащая дрожала рука. Но они еще его не видали, хотя с осторожностью двигались прямо к нему; и остановились; и чье-то над ним наклонилось лицо, обыденное до чрезвычайности и скорей испуганное, чем злое, и прошел промеж них от того лица шепот...
— За что вы это, братцы, меня?
Бац: ослепительный удар сбил его с ног; качаясь, он чувствовал, что уже сидит на корточках; бац — удар еще ослепительней; и ничего, рвануло, сорвало —
— Давай-ка!..
— А?
— Тащи, тащи!..
«Ту, ту, ту», — топотали в темноте ноги.
— Веревку!..
— Где она?..
— Давни ошшо...
«Ту, ту, ту», — топотали в темноте ноги; и перестали топотать; в глубоком безмолвии тяжелые слышались вздохи четырех сутулых, плечо в плечо сросшихся спин над каким-то предметом; потом явственный такой будто хруст продавливаемой груди; и опять тишина... «Ту, ту, ту» — затопотали в темноте ноги
В эфире Петр прожил миллиарды лет; он видел все великолепие, закрытое глазам смертного; и только после того уже он блаженно вернулся, блаженно глаза полуоткрыл, и блаженно он видел
что какое-то бледное над ним склонилось лицо, темным покрытое платом; и с того лица на его грудь капали слезы, а в вознесенных руках этого грустного лица, как водруженное распятье, медленно опускалось тяжелое серебро.
«Родненькая сестрица», — пронеслось где-то там.
«Почий, братец», — отозвалось оттуда.
Она ему еще живому прикрыла глаза; он отошел; он больше не возвращался...
В хмуром, едва начинающемся рассвете, на столе плясало желтое пламя свечи; в комнатушке стояли хмурые, беззлобные люди, на полу же — судорожно дышало тело Петра; без жестокости, с непокрытыми лицами они стояли над телом, с любопытством разглядывая то, что они наделали; и смертную синеву, и струйку крови, сочившуюся из губы, прокушенной, верно, в горячке борьбы.
— Жив ошшо...
— Дыхает!
— Давни-ка ево...
Простертая женщина накрыла его серебряным голубем.
— Оставь: он ведь наш братик!
— Нет, ён придатель, — отозвался из угла Сухорукое, свертывая цигарку.
Но она обернулась и укоризненно сказала:
— Ведь ты не знаешь: а може, и он — братик.
И стоял кругом соболезнующий шепот:
— Сердешный!
— Не додавили...
— Коншается!
— Сконшался!
— Царства ему небесная!..
— Заступы-то готовы?
— Готовы.
— А куда?
— А на агород.
И явственный из угла опять-таки дошел голос:
— Еттой я ево сопсвеннай ево палкай, которую он у меня в дороге вырывал. <...>
Утро стояло свежее; лепетали деревья; пурпуровые нити перистых тучек, ясная кровь, проходили по небу ясными струйками.
«Петербург»
Обрисовав в основных чертах идейное содержание «Серебряного голубя», я упомянул о том, что в «Петербурге» можно увидеть дальнейшее развитие тех же мыслей и образов.
Здесь, как и в «Серебряном голубе», повествуется о гибели старой и явлении новой России, но, возможно, и о большем — о появлении нового мира. В то же время нужно отметить и весьма немаловажное различие. В «Серебряном голубе» два мира, борющиеся в душе молодого философа Дарьяльского, имеют мистико-эротическое звучание. В «Петербурге» же речь идет о политической борьбе двух мужчин. На одной стороне сенатор Аблеухов; как политическая фигура — это карикатурное изображение обер-прокурора Святейшего Синода Победоносцева, а как человек он, с его оттопыренными ушами и худосочной фигуркой, приводит нам на память мужа Анны Карениной. На другой стороне — противник сенатора, а значит, представитель революции. Это его собственный сын, у которого немалое сходство с Дарьяльским, стало быть, и с самим Белым. Общее у обоих героев то, что они не вполне принадлежат к тем политическим кругам, которые представляют и ради которых борются.
У Дарьяльского любовь к старому миру все еще, хоть и слабо, привязана к Кате, баронессе Тодра- бе-Граабен. В «Петербурге» отношения гораздо менее ясны и отличаются сложностью. Сын сенатора, молодой Николай Аблеухов, питает к отцу такую страстную ненависть, какой никогда не было у Дарьяльского к старому миру, но и любовь Аблеухо- ва-младшего к отцу, наверное, гораздо глубже, чем та, что была у Дарьяльского к Кате. Романы Белого, особенно те, по преимуществу биографические, что вошли в цикл о Котике Летаеве, чрезвычайно богаты изображениями небывалой любви-ненависти сына к отцу. Эта любовь-ненависть к отцам коренится в действительном отношении Андрея Белого — сына — к отцу, профессору Бугаеву. В литературе о Белом уже не раз говорилось об эдиповом комплексе писателя.
Однако главный герой романа «Петербург» — не одно из его действующих лиц, а сам город, изображаемый автором в призрачной ретроспективе, из грозного будущего. Опасность опуститься в болота, грозящая Петербургу, в романе описана как современная реальность. Задыхаясь в желто-серых, сернистых туманах, город опускается в болота, из которых поднял его своим властным указом Петр Великий, пушкинский Медный всадник. Такое восприятие Петербурга в русской литературе не единично. Уже Иннокентий Анненский (1855—1909) в неизмеримо глубоком, безысходно пессимистическом, пророче- ски-ясном и пронизанном единой прекрасной мелодией стихотворении «Петербург» высказал почти то же, что Белый в своем романе. Главная идея стихотворения — Медный всадник не сумел раздавить копытами своего коня змею. Она уцелела и сделалась идолом России. В городе, где властвует змея, нет «...ни чудес, ни святынь, / Ни миражей, ни слез, ни улыбки... / Только камни из мерзлых пустынь / Да сознанье проклятой ошибки».
Даже в мае, когда разлиты над волнами Невы тени белой ночи, в Петербурге не «чары весенней мечты», — всюду «там отрава бесплодных хотений».
Похожее настроение ощущается и в стихотворении Зинаиды Гиппиус, тоже озаглавленном «Петербург». Последние строфы у нее звучат еще резче, чем у Анненского:
Как прежде, вьется змей твой медный,
Над змеем стынет медный конь...
И не сожрет тебя победный Всеочищающий огонь, —
Нет! Ты утонешь в тине черной,
Проклятый город, Божий враг,
И червь болотный, червь упорный
Изъест твой каменный костяк.
Представитель Петербурга, сенатор, которому Белый сознательно придал сходство с Победоносцевым, обер-прокурором Святейшего Синода, и черты крупной политической фигуры, изображен как фанатик порядка. Мыслит он схемами и системами. Мир ему видится упрощенно, вроде чертежа. Он чувствует себя в безопасности и по-настоящему наслаждается, пребывая в центре черного лакированного куба, везущего его по улицам Петербурга. Из окна кареты он любуется анфиладами улиц и нумерацией домов. Больше всего ему мил прямолинейный Невский проспект. Наполняющий сердце покоем планомерный ряд домов на этой улице напоминает ему «о течении времени между двух точек». Еще любит он параграфы законов, его поражает само начертанье параграфа: «два падающих совокупленных крючка».