Мистическое мировидение. Пять образов русского символизма

Страница 64 из 94

Главными символами, которыми Белый в своих стихах сообщил о явившемся ему видении великой любви, были метель, золото (имея в виду «золото» из своей первой книги стихов «Золото в лазури»), небо и ветер. «Тема метелей — это смутно зовущий по­рыв... куда? — пишет Белый. — К жизни или смер­ти? К безумию или мудрости? И души любящих рас­творяются в метели». Не случайность, а своеобразие языка той эпохи — то, что и Блок в это время воспе­вает снег, метель, вьюгу. Само собой разумеется, что символика ночи, снега, ветра и вьюги связана с ширью и далями русской земли, и все-таки, когда речь пойдет о поэзии Блока, мы коротко остановимся на том, в какой мере это само собой разумеется.

Чтение «Второй симфонии» даже людям из круга символистов давалось отнюдь не легко — не как что-то само собой разумеющееся. Несомненно, они почувствовали, что в переживаниях поэта сквозит очень своеобразный, раздробленный, болезненный опыт. Должно быть, читая «симфонии», они опечали­лись, потому что вечность, издревле витающая над миром, для Белого — лишь гнетущая скука «вечного возвращения». Но, конечно, читателям, наделенным тонким художественным чувством, принесет боль­шую радость мастерская, точная, пуантилистская ма­нера, в которой Белый создал образы «симфоний». Новы и вместе с тем убедительны ритмические и метрические структуры, легкостью своего рисунка определяющие стилистический строй повествования. Все это неповторимо и отличается большим худо­жественным мастерством. В «симфониях» Белый — волшебник языка и человек, близкий к гениальности. Когда Вяч. Иванов впервые прочитал роман «Петер­бург», он ни на минуту не усомнился в том, что это произведение гениальное. Конечно, «Вторую симфо­нию» не сравнить с «Петербургом», однако уже в ней в зачаточном виде налицо и мысль, и яркая об­разность, которые с великолепной полнотой раскры­лись затем в романе. И все-таки после чтения «сим­фоний» чувствуешь легкое недовольство — должно быть, потому, что, добравшись до конца, решительно нельзя быть уверенным, что все понял правильно.

Догадываешься, конечно, что Белый хотел сказать, но даже и догадку свою не совсем понимаешь. Белый рукою мастера формирует образы и положения, и все-таки они остаются тенями, — таков замысел ав­тора. Чувствуешь, что изменения, которые по ходу чтения претерпевает твое собственное «я», имеют символическое значение, но не можешь их ясно ис­толковать, что, впрочем, согласно Иванову, присуще искусству символизма. Но есть и нечто иное, сущест­венное и типичное, оно связано с ироническим умом Белого. Так, читателю предлагается некий возвышен­ный мистический символ, и вдруг этот символ обора­чивается чем-то комическим. Для героя «Третьей симфонии» Сергея Мусатова[98] символы Апокалипси­са, например, безусловно реальны; он убежденно проповедует, что близится Царство Божие, что Жена, облеченная в солнце, родит белого всадника, которо­му надлежит пасти народы жезлом железным. Жена, облеченная в солнце, предстает Мусатову в обличье синеглазой сказки (еще один образ «Третьей симфо­нии»). Он приходит к ней с великими надеждами, но она слушает «небрежно... желая поскорее его спрова­дить». Тут в комнату вбегает хорошенький мальчик с синими очами. Апокалипсический зверь из бездны? Оказалось — не мальчик, а девочка, дочь хозяйки, сказки. Мистик успокаивается. Интуитивное прозре­ние мистика разрешается провалом. «Вечность шеп­тала баловнику и любимцу своему: „Я пошутила... Ну и ты пошути...

Все мы шутим"».

Однако ирония — отнюдь не окончательный итог символизма. Появление покойного Владимира Со­ловьева, в день Троицы шествующего по крышам до­мов, звуки рога, в который он трубит, — здесь веет подлинным мистическим предчувствием. Свет исти­ны Троицына дня и следующего за ним Духова дня с новой силой разгорается над миром. Почивший Со­ловьев едет на извозчике в меховой шапке и с подня­тым воротником и сидит в церкви Св. Духа. Он шеп­чет: «Конец уже близок: желанное сбудется скоро».

Потом он идет по городу и крестит детей. «И опять была юная весна». В Ново девичьей обители «опять под яблоней сидела монашка... и между могил ходи­ла молодая красавица сказка», и казалось ей, что «приближается... милое, невозможное, грустно-за- думчивое... Перед ней раскрывалось грядущее, и она загорается радостью... Огоньки попыхивали кое-где на могилах». Эти строки дают ключ к словам Метне- ра о «Второй симфонии»: «„Симфония"... — не в су­масшедших домах... вовсе не в „мистике", а в симво­ле радости, в „Сказке" (героиня)».[99]

Белый рекомендовал читателям для понимания смысла этой «симфонии» внимательно рассмотреть ее формы и законы построения. Надо полагать, его требование чрезмерно. Поэтому приведу здесь четы­ре отрывка из «Второй симфонии»; будем надеяться, они достаточно ярко иллюстрируют своеобразие «симфоний».

1. Стояла душная страда. Мостовая ослепительно свер­кала.

2. Трещали извозчики, подставляя жаркому солнцу ис­тертые, синие спины.

3. Дворники поднимали прах столбом, не смущаясь гри­масами прохожих, гогоча коричнево-пыльными лицами.

4. На тротуарах бежали истощенные жаром разночин­цы и подозрительные мещане.

5. Все были бледны, и надо всем нависал свод голубой, серо-синий, то серый, то черный, полный музыкальной скуки, вечной скуки, с солнцем-глазом посреди.

6. Оттуда лились потоки металлической раскаленности.

7. Всякий бежал неизвестно куда и зачем, боясь смот­реть в глаза правде.

1. Поэт писал стихотворение о любви, но затруднялся в выборе рифм, но посадил чернильную кляксу, но, обратив очи к окну, испугался небесной скуки.

2. Ему улыбался свод серо-синий с солнцем-глазом по­среди.

1. Но вошел причесанный философ и любезно попро­сил свою гостью в гостиную.

2. Гостиная мебель была в чехлах. Черная гостья села боком к огромному зеркалу. Она была родственницей и завела речь о печальных обстоятельствах.

3. У нее умер сын. Сегодня она схоронила его. Теперь она осталась одна во всем мире.

4. Никого у нее не было. Никому она не была нужна.

5. Получала она пенсию. Уже десять лет ходила в черном.

6. Так она говорила. Слезы не капали из глаз.

7. И голос ее был такой же, как всегда. Постороннему казалось бы, что на губах ее мелькала улыбка.

8. Но это было горе.

9. Она рассказывала о смерти сына таким же тоном, ка­ким вчера заказывала обед, а два дня тому назад она так же жаловалась на дороговизну съестных припасов.

10. Уже она привыкла к печали; мелочи и важные со­бытия вызывали в ней одинаковое чувство.

11. Она была тиха в своей скорби.

12. Уже она кончила и сидела, опустив голову, переби­рая пальцами в перчатках свой ридикюль.

13. А он стоял перед ней в деланной позе, чистил ногти и говорил: «Нужно смотреть на мир с философской точки зрения».

14. Но тут позвонили. Он попросил по-родственному обождать, а сам поспешил выйти навстречу гостю...

1. Философ говорил долго. Говорил яро. Говорил до изнеможения, пока не ушел Поповский.

2. Усталый и бледный, пришел к себе в комнату и упал на постель.

3. Последняя мысль его была такова: «Не то, не то... Опять все не то... Ах, кабы спрятаться! Ах, кабы отдохнуть!»

4. Он спал... А над ним сгущались тени. Вечно те же и те же, суровые и нежные, безжалостно мечтательные.

5. Сама Вечность в образе черной гостьи разгуливала вдоль одиноких комнат, садилась на пустые кресла, поправ­ляла портреты в чехлах, по-вечному, по-родственному.

6. Уже хмурились книжные шкафы; и тени встречались и, встречаясь, сгущались.

7. Так он спал в час весенних сумерек с бледным, иро­ническим лицом и без всякой деланности...

8. И малый ребенок мог придушить его.

9. Его окно было открыто. Оттуда дул прохладный ве­терок.

10. С противоположной стороны к нему в окно из окна смотрел толстый Дормидонт Иванович, возвратившись со службы.

11. Дормидонт Иванович пил чай с блюдечка и, глядя в окно к нему, думал: «Интересно бы знать, сколько платят за эту квартиру».

«Серебряный голубь» и «Петербург»

Значительнейшие произведения, написанные Бе­лым, это повесть в семи главах «Серебряный голубь» (Москва, 1910) и роман «Петербург» (Москва, 1912; с сокращениями — Берлин, 1922). Тематически эти два романа (ради простоты изложения «Серебряный голубь» я далее также называю романом) с точки зрения истории духовной культуры родственны друг другу. Что же касается стиля, то оба произведения явились небывалой революцией в истории русской эпической прозы. Конечно, новаторство в синтаксисе обоих романов не столь сильно бросается в глаза, как в «симфониях», тем не менее оно очень заметно, а зачастую и просто поразительно. Кроме того, тради­ционная лексика в них щедро перемешана со сво­бодно создаваемыми словесными образами. Кое-где даже встречаются звукоподражания, которые, впро­чем, несложно передать при переводе на другие язы­ки. Так, грохот крестьянской телеги по каменистой дороге передан Белым не существующим в обычном русском языке словом «тарарыкать», своим звуком оно напоминает немецкое «rattern» (греметь, грохо­тать). Это звукоподражание усилено — рядом с ним стоит слово «телега», то есть крестьянская повозка. Сочетание двух слов создает общую долготу звуча­ния: «протарарыкала телега». Этот случай, конечно, исключительный, большинство же придуманных Бе­лым звукоподражательных слов обладают соответст­вующим лексическим значением в русском языке. Вот пример.

Претензии к содержанию