Страница 64 из 94
Главными символами, которыми Белый в своих стихах сообщил о явившемся ему видении великой любви, были метель, золото (имея в виду «золото» из своей первой книги стихов «Золото в лазури»), небо и ветер. «Тема метелей — это смутно зовущий порыв... куда? — пишет Белый. — К жизни или смерти? К безумию или мудрости? И души любящих растворяются в метели». Не случайность, а своеобразие языка той эпохи — то, что и Блок в это время воспевает снег, метель, вьюгу. Само собой разумеется, что символика ночи, снега, ветра и вьюги связана с ширью и далями русской земли, и все-таки, когда речь пойдет о поэзии Блока, мы коротко остановимся на том, в какой мере это само собой разумеется.
Чтение «Второй симфонии» даже людям из круга символистов давалось отнюдь не легко — не как что-то само собой разумеющееся. Несомненно, они почувствовали, что в переживаниях поэта сквозит очень своеобразный, раздробленный, болезненный опыт. Должно быть, читая «симфонии», они опечалились, потому что вечность, издревле витающая над миром, для Белого — лишь гнетущая скука «вечного возвращения». Но, конечно, читателям, наделенным тонким художественным чувством, принесет большую радость мастерская, точная, пуантилистская манера, в которой Белый создал образы «симфоний». Новы и вместе с тем убедительны ритмические и метрические структуры, легкостью своего рисунка определяющие стилистический строй повествования. Все это неповторимо и отличается большим художественным мастерством. В «симфониях» Белый — волшебник языка и человек, близкий к гениальности. Когда Вяч. Иванов впервые прочитал роман «Петербург», он ни на минуту не усомнился в том, что это произведение гениальное. Конечно, «Вторую симфонию» не сравнить с «Петербургом», однако уже в ней в зачаточном виде налицо и мысль, и яркая образность, которые с великолепной полнотой раскрылись затем в романе. И все-таки после чтения «симфоний» чувствуешь легкое недовольство — должно быть, потому, что, добравшись до конца, решительно нельзя быть уверенным, что все понял правильно.
Догадываешься, конечно, что Белый хотел сказать, но даже и догадку свою не совсем понимаешь. Белый рукою мастера формирует образы и положения, и все-таки они остаются тенями, — таков замысел автора. Чувствуешь, что изменения, которые по ходу чтения претерпевает твое собственное «я», имеют символическое значение, но не можешь их ясно истолковать, что, впрочем, согласно Иванову, присуще искусству символизма. Но есть и нечто иное, существенное и типичное, оно связано с ироническим умом Белого. Так, читателю предлагается некий возвышенный мистический символ, и вдруг этот символ оборачивается чем-то комическим. Для героя «Третьей симфонии» Сергея Мусатова[98] символы Апокалипсиса, например, безусловно реальны; он убежденно проповедует, что близится Царство Божие, что Жена, облеченная в солнце, родит белого всадника, которому надлежит пасти народы жезлом железным. Жена, облеченная в солнце, предстает Мусатову в обличье синеглазой сказки (еще один образ «Третьей симфонии»). Он приходит к ней с великими надеждами, но она слушает «небрежно... желая поскорее его спровадить». Тут в комнату вбегает хорошенький мальчик с синими очами. Апокалипсический зверь из бездны? Оказалось — не мальчик, а девочка, дочь хозяйки, сказки. Мистик успокаивается. Интуитивное прозрение мистика разрешается провалом. «Вечность шептала баловнику и любимцу своему: „Я пошутила... Ну и ты пошути...
Все мы шутим"».
Однако ирония — отнюдь не окончательный итог символизма. Появление покойного Владимира Соловьева, в день Троицы шествующего по крышам домов, звуки рога, в который он трубит, — здесь веет подлинным мистическим предчувствием. Свет истины Троицына дня и следующего за ним Духова дня с новой силой разгорается над миром. Почивший Соловьев едет на извозчике в меховой шапке и с поднятым воротником и сидит в церкви Св. Духа. Он шепчет: «Конец уже близок: желанное сбудется скоро».
Потом он идет по городу и крестит детей. «И опять была юная весна». В Ново девичьей обители «опять под яблоней сидела монашка... и между могил ходила молодая красавица сказка», и казалось ей, что «приближается... милое, невозможное, грустно-за- думчивое... Перед ней раскрывалось грядущее, и она загорается радостью... Огоньки попыхивали кое-где на могилах». Эти строки дают ключ к словам Метне- ра о «Второй симфонии»: «„Симфония"... — не в сумасшедших домах... вовсе не в „мистике", а в символе радости, в „Сказке" (героиня)».[99]
Белый рекомендовал читателям для понимания смысла этой «симфонии» внимательно рассмотреть ее формы и законы построения. Надо полагать, его требование чрезмерно. Поэтому приведу здесь четыре отрывка из «Второй симфонии»; будем надеяться, они достаточно ярко иллюстрируют своеобразие «симфоний».
1. Стояла душная страда. Мостовая ослепительно сверкала.
2. Трещали извозчики, подставляя жаркому солнцу истертые, синие спины.
3. Дворники поднимали прах столбом, не смущаясь гримасами прохожих, гогоча коричнево-пыльными лицами.
4. На тротуарах бежали истощенные жаром разночинцы и подозрительные мещане.
5. Все были бледны, и надо всем нависал свод голубой, серо-синий, то серый, то черный, полный музыкальной скуки, вечной скуки, с солнцем-глазом посреди.
6. Оттуда лились потоки металлической раскаленности.
7. Всякий бежал неизвестно куда и зачем, боясь смотреть в глаза правде.
1. Поэт писал стихотворение о любви, но затруднялся в выборе рифм, но посадил чернильную кляксу, но, обратив очи к окну, испугался небесной скуки.
2. Ему улыбался свод серо-синий с солнцем-глазом посреди.
1. Но вошел причесанный философ и любезно попросил свою гостью в гостиную.
2. Гостиная мебель была в чехлах. Черная гостья села боком к огромному зеркалу. Она была родственницей и завела речь о печальных обстоятельствах.
3. У нее умер сын. Сегодня она схоронила его. Теперь она осталась одна во всем мире.
4. Никого у нее не было. Никому она не была нужна.
5. Получала она пенсию. Уже десять лет ходила в черном.
6. Так она говорила. Слезы не капали из глаз.
7. И голос ее был такой же, как всегда. Постороннему казалось бы, что на губах ее мелькала улыбка.
8. Но это было горе.
9. Она рассказывала о смерти сына таким же тоном, каким вчера заказывала обед, а два дня тому назад она так же жаловалась на дороговизну съестных припасов.
10. Уже она привыкла к печали; мелочи и важные события вызывали в ней одинаковое чувство.
11. Она была тиха в своей скорби.
12. Уже она кончила и сидела, опустив голову, перебирая пальцами в перчатках свой ридикюль.
13. А он стоял перед ней в деланной позе, чистил ногти и говорил: «Нужно смотреть на мир с философской точки зрения».
14. Но тут позвонили. Он попросил по-родственному обождать, а сам поспешил выйти навстречу гостю...
1. Философ говорил долго. Говорил яро. Говорил до изнеможения, пока не ушел Поповский.
2. Усталый и бледный, пришел к себе в комнату и упал на постель.
3. Последняя мысль его была такова: «Не то, не то... Опять все не то... Ах, кабы спрятаться! Ах, кабы отдохнуть!»
4. Он спал... А над ним сгущались тени. Вечно те же и те же, суровые и нежные, безжалостно мечтательные.
5. Сама Вечность в образе черной гостьи разгуливала вдоль одиноких комнат, садилась на пустые кресла, поправляла портреты в чехлах, по-вечному, по-родственному.
6. Уже хмурились книжные шкафы; и тени встречались и, встречаясь, сгущались.
7. Так он спал в час весенних сумерек с бледным, ироническим лицом и без всякой деланности...
8. И малый ребенок мог придушить его.
9. Его окно было открыто. Оттуда дул прохладный ветерок.
10. С противоположной стороны к нему в окно из окна смотрел толстый Дормидонт Иванович, возвратившись со службы.
11. Дормидонт Иванович пил чай с блюдечка и, глядя в окно к нему, думал: «Интересно бы знать, сколько платят за эту квартиру».
«Серебряный голубь» и «Петербург»
Значительнейшие произведения, написанные Белым, это повесть в семи главах «Серебряный голубь» (Москва, 1910) и роман «Петербург» (Москва, 1912; с сокращениями — Берлин, 1922). Тематически эти два романа (ради простоты изложения «Серебряный голубь» я далее также называю романом) с точки зрения истории духовной культуры родственны друг другу. Что же касается стиля, то оба произведения явились небывалой революцией в истории русской эпической прозы. Конечно, новаторство в синтаксисе обоих романов не столь сильно бросается в глаза, как в «симфониях», тем не менее оно очень заметно, а зачастую и просто поразительно. Кроме того, традиционная лексика в них щедро перемешана со свободно создаваемыми словесными образами. Кое-где даже встречаются звукоподражания, которые, впрочем, несложно передать при переводе на другие языки. Так, грохот крестьянской телеги по каменистой дороге передан Белым не существующим в обычном русском языке словом «тарарыкать», своим звуком оно напоминает немецкое «rattern» (греметь, грохотать). Это звукоподражание усилено — рядом с ним стоит слово «телега», то есть крестьянская повозка. Сочетание двух слов создает общую долготу звучания: «протарарыкала телега». Этот случай, конечно, исключительный, большинство же придуманных Белым звукоподражательных слов обладают соответствующим лексическим значением в русском языке. Вот пример.