Мистическое мировидение. Пять образов русского символизма

Дивился изыску я: помесь нахала с шармёром, ла­кея с министром; сердечком, по Сомову, сложены губы; вдруг — дерг, передерг, остывание: черт поде­ри — Кара-калла какая-то, если не Иезавель нарумя­ненная, и сенаторам римским главы отсекающая... маститый закид серебристого кока, скользящие, как в менуэте, шажочки, с шарком бесшумным ботиночек, лаковых. Что за жилет! Что за вязь и прокол изо­щренного галстука! Что за слепительный, как але­бастр, еле видный манжет! Вид скотины, утонченной кистью К. Сомова, коль не артиста, прощупывателя через кожу сегодняшних вкусов, и завтрашних, и по­слезавтрашних, чтобы в любую минуту, кастрировав сегодняшний собственный вкус, предстать: в собст­венном завтрашнем!»[88]

В главе «Религиозные философы» Белый со злой иронией, но большой художественной точностью на­брасывает портрет Н. Бердяева: «Его дополняет (пе­ред Бердяевым выступал богослов Булгаков. — Пе- рев.) кудрявый, чернявый Бердяев; он падает лбиной в дрожащие пальцы, старается, чтобы язык не упал до грудей; (Бердяев страдал нервным тиком. — Ф. С.) го­ворит не другим, а себе; карандашиком, точно испан­скою шпагою, тыкается, проводя убеждение: все, что ни есть в этом мире, коснело в ошибке; и сам Господь Бог в ипостаси Отца ошибался тут именно до сотворе­ния мира, пока карандаш Николая Бердяева не допроткнул заблуждение: „я" Николая Бердяева — со-ипостасно с Христом. Сказав это, откинется».

Ошибочность суждений и несправедливость оце­нок, искажения и отчужденность при описании лю­дей и событий в книге воспоминаний Белого столь очевидны, что не заметить или отрицать их невоз­можно. Но так как его мемуары, несмотря на эти не­достатки, представляют собою значительное художе­ственное произведение, для которого характерно очень своеобразное, глубокое постижение тогдашней жизни, нет никаких сомнении в том, что они еще очень долгое время будут оставаться в числе важней­ших источников по истории культуры первых деся­тилетий XX века. По части таланта, ума, широты взгляда и наблюдательности едва ли можно что-то сравнить с ними.

Белый в 1910—1914 годах

После присуждения мне в Гейдельбергском уни­верситете степени доктора философии за работу об историософии Владимира Соловьева я приехал в Мо­скву. Во Фрайбурге в последние месяцы моих заня­тий под руководством профессора Риккерта я заду­мал издание на четырех языках журнала по истории культуры, который должен был носить имя «Логос». Учредить русское издание журнала выпало моему другу С. Гессену, также защитившему диссертацию у Риккерта, и мне. У профессоров Московского уни­верситета мы не встретили понимания и поэтому не могли найти подходов к состоятельному издателю. По счастливой случайности Гессен и я приехали в Москву в такое время, когда поиски энергичного из­дателя там же вели символисты. Благодаря большой любви одной очаровательной немки (я познакомился с нею лишь в конце 30-х годов в Дрездене) к одному из ведущих участников русского кружка символи­стов возникло издательство «Мусагет». В течение трех лет, то есть до 1913 года, я встречался с Белым по совместной работе в издательстве не реже чем раз в неделю, в редакции, а затем у наших общих знако­мых или у меня дома. Благодаря этим встречам и возник образ этого поразительного человека, кото­рый я набросал в начале своего очерка. Далее попы­таюсь придать некоторую реальность этому бегло об­рисованному фантому.

О неожиданном расцвете русского образования и русской культуры на рубеже веков я уже говорил в связи с Вяч. Ивановым. Этот расцвет, в той мере в какой он был экономическим, в последнее время признает и советская наука. Однако социальный и политический прогресс заставлял себя ждать. Заду­шенная полицейскими мерами революция лежала среди расцветшей российской духовности, словно труп посреди сада. К многообещающему началу вне­запно наставшего культурного возрождения приме­шивались крайне мрачные и нездоровые явления. Нельзя отрицать того, что волна религиозного обнов­ления здесь и там обертывалась смутно чувственной мистикой, эстетствующим мистицизмом и даже сно­бистскими мистификациями. В низинах, у подножья «вершин» возникали глухие эротические настроения; так, образовались «Лига свободной любви» с ее фи­лиалами, «клуб самоубийц». К этим запахам духов­ного растления примешивались угрожающие симпто­мы политического недуга. Под Москвой горели леса, а в рабочих кварталах готовилась вновь разгореться тлеющая революция. То прошел слух, что вечером на бульваре рабочий покрыл последними словами на­рядную барыню, мол, двум своим великолепным до­гам она обкарнала уши при хирургах, в то время как бабы в деревне рожают без повитух; то пролетарии жутко пригрозят громадными кулаками в занавешен­ные окна роскошного ресторана, где взволнованно рыдают скрипки краснофрачных румын.

Чтобы луч­ше понять Белого, нужно представлять себе этот социально-политический фон, на котором после учреждения Думы происходил экономический и культурный подъем. Белый был гораздо более вос­приимчив к социально-политическим проблемам, чем, например, Вячеслав Иванов.

В тот трехлетний период, пока шла наша совмест­ная работа, мне очень часто доводилось слышать от

Белого слово «сейсмограф». Не могу сказать, считал ли он себя сейсмографом, но, безусловно, он был та­ковым. Он ощущал приближающееся землетрясение, был полон предчувствий и старался везде поспеть, все увидеть и узнать, все охватить своим творчест­вом. В годы московской жизни Андрей Белый с оди­наковой страстностью бурлил и пенился на гребнях всех ее волн. Возглавив новое художественное на­правление в русском религиозном символизме, он все с тою же исступленностью воевал против писате- лей-натуралистов в стиле Максима Горького. Как философ он, используя инструментарий теории по­знания, вскрывал крепко запертые двери тупого по­зитивизма, господствовавшего тогда в Московском университете. Во вновь учрежденном журнале «Ве­сы» он каждый месяц под общим заголовком «На сломе времен» запускал свои статьи, блестящие и содержательные, но несправедливые, шипевшие в воздухе точно бешеные ракеты. Он как одержимый обрушивался то на безответственность мистифици­рующих эстетов, то на дух музыки, якобы ослабляю­щий волю человека, на снобизм спесивых, далеких от народа культуртрегеров и на пресыщенную, глухую к революции буржуазию. Часто он страстно спорил на полулегальных собраниях красных тол­стовцев, штундистов и православных революционе­ров, стремившихся в то время к тайному союзу пра­вославной церкви и социализма.

Талантливее всего бывал Белый в прениях. Поза­ди трибуны, за длинным зеленым столом, как было принято в России, сидят приглашенные ораторы, сре­ди них и Белый; он рассеян, отсутствует, то есть пре­бывает в какой-то бездне своего одиночества и сво­его небытия. Трудно отвести от него взгляд. Весь он словно клубится какими-то обличиями. Кажется, ви­дишь ряд наплывов, если позволительно употребить это кинематографическое выражение. То торчит над зеленым столом каким-то гримасничающим Петруш­кой с головой набок, то цветет над ним в пухе волос и с ласковой лазурью глаз каким-то бездумным оду­ванчиком, то вдруг ощерится зеленым взором и вол­чьим оскалом... Но вот «слово предоставляется Анд­рею Белому». Белый, ныряя головой и плечами, протанцовывает на кафедру. Безумно вдохновенной своей головой возникает над нею и, озираясь по сто­ронам (где же враги?), начинает возражать: сначала ища слов, в конце же всецело одержимый словами, обуреваемый их самостоятельной в нем жизнью. Оказывается, он все услышал и все запомнил. И все же как его воспоминания — не воспоминания, так и его возражения — не возражения. Сказанное лекто­ром для него, в сущности, только трамплин. Вот он разбежался мыслью, оттолкнулся — и уже крутится на летящих трапециях собственных вопросов в высо­ком куполе своего трагически одинокого «я».

Он не оратор, но говорит изумительно. Необъят­ный горизонт его сознания непрерывно полыхает зарницами неожиданнейших фантазий, видений, мыслей. Своей ширококрылой ассоциацией он в по­лете речи связывает во все новые парадоксы самые, казалось бы, несвязуемые друг с другом мысли. Чем гениальнее его речь, тем очевиднее логика его речи форсируется фонетикой. Вот блистательно взыграв­ший ум внезапно превращается в заумь, философская терминология — в символическую сигнализацию, минутами смысл речи почти исчезает. Но наделенно­го интуицией слушателя ни на минуту не покидает уверенность, что заумь вот-вот прояснится, подобно пейзажам за окном скорого поезда, мчащегося в тун­неле.