Мистическое мировидение. Пять образов русского символизма

Третья ниточка, связывающая Иванова с Римом, носит совершенно другой, более личный, но как раз потому и более прочный характер: это встреча с JI. Д. Зиновьевой-Аннибал, сыгравшая решающую роль в его жизни. Будучи сама талантливой и само­бытной поэтессой, она с первого взгляда увидела в Иванове поэта. Сам он до того времени считал себя ученым, хотя и писал с ранней юности стихи. Ранняя смерть этой женщины 17 октября 1907 года не умень­шила, а, скорее, даже усилила ее влияние на творчест­во Иванова. В 1911 году под названием «Cor Ardens» появился двухтомник лирических стихотворений, по­священный «бессмертному свету» умершей. На этом сборнике, прежде всего на включенном в книгу «Вен­ке сонетов», еще лежит печать раннего периода твор­чества Иванова. Это торжественно возвышенная, ино­гда патетически звучащая, в высшей степени образная книга, во многом вдохновленная мифологическим ми­ром античности. Нет сомнений: она была создана еще до того, как Иванов в своей «Палинодии» (1925) задал себе вопрос: «Ужели я тебя, Эллада, разлюбил?» Уже сам этот вопрос навел Иванова на мысль о святом Ие- рониме, монахе III века, который раскаивался в своей учености, как в грехе. И Иванов услышал в себе веле­ние: «Покинь, служитель, храм украшенный бесов!» Тогда поэт почувствовал, что совершил духовное пу­тешествие в предгорья Фиваиды, питаясь там «молча­нья диким медом и жесткими акридами».

За «Палино­дией» последовало длительное молчание, которое шестнадцать лет спустя разрешилось столь же глубо­кими, сколь и простыми стихотворениями — «Рим­ским дневником».

Данную мной характеристику Иванова как чело­века с глубокими духовными корнями в Западной Европе, которого многие нити связывали с Римом, ни в коем случае не следует понимать как предатель­ство им России, как духовную денационализацию. Несомненно, ставшие известными слова Достоевско­го из его Пушкинской речи: «...стать вполне рус­ским... значит только стать... всечеловеком» — не что иное, как преувеличение.[68] Но очевидная способ­ность, не изменяя своему народу, так глубоко вник­нуть и вжиться в другой, чтобы обрести при этом как бы вторую родину, — это, конечно, весьма русское свойство. Подтверждением этого служит устоявшее­ся понятие «русского европейца», которое постоянно используется в русской истории литературы и куль- турфилософии. Вячеслав Иванов был в высшей сте­пени таким русским европейцем: всецело русским и одновременно всецело европейцем. Он творил, как до него не творил ни один русский поэт, используя редчайшие, известные и практикуемые только в За­падной Европе формы. Он писал сонеты, венки соне­тов, газели, пробовал себя в «старофранцузском» стиле и избрал (это была первая попытка на русском языке) классический ямбический триметр для своей трагедии «Тантал», классический античный раз­мер, — все-таки не зря он переводил Эсхила.

Кроме западноевропейских форм, Иванов всю свою жизнь использовал русские поэтические фор­мы. У него мы обнаруживаем подражания сказаниям, былинам, сказкам, народным песням, а также при­страстие к старославянским выражениям и старосла­вянским словам.

В последнем, оставшемся незаконченным творе­нии, которое я бегло просмотрел, чувствуется отчет­ливое присутствие русского духа. Кажется, что античность, средневековье, Возрождение забыты, вы­теснены мистически познаваемой Русью. На первый взгляд стихотворный эпос напоминает творческую стилизацию русского летописания. Однако это срав­нение отнюдь не следует считать намеком на подра­жательность ивановского творчества. Все, что созда­вал Иванов, он создавал в своей собственной манере и в своем собственном стиле. То же самое относится и к сочинению, изданному посмертно. Несмотря на архаический язык, из содержания явствует, что этот «роман» некоторым образом подспудно связан с современностью. Я полагаю, что написанный ритми­зованной прозой «роман» Иванова можно рассматри­вать как стилистически и содержательно «остранен- ную» автобиографию и портретную галерею русской истории. Не подлежит сомнению то, что издание это­го «дела всей жизни» (так Иванов сам его восприни­мал и называл) даст русской истории литературы и культуры пищу для основательных размышлений.

«Башня»

Уже в последние семестры учебы в Гейдельберге я стал сомневаться в истинности кантовского тезиса о том, что «вещь в себе» (трансцендентный мир) не­познаваема. Некоторые личные переживания указали мне путь от трансцендентализма к романтизму, а за­тем — к мистицизму, от Шеллинга, Новалиса и Шле­те ля — к Мейстеру Экхарту и Якобу Бёме. Мои пер­вые опубликованные в журнале «Логос» сочинения (переработанные семинарские доклады) назывались «Трагедия творчества» и «Трагедия мистического сознания». Оба они задумывались не как историче­ские этюды, а как свободные эссе того рода, который сегодня в Западной Европе называют экзистенциали­стским. Эта перемена во взглядах направила меня, тогда еще питомца немецкого университета, на тот же путь, который в России избрали Бердяев и русские символисты, и прежде прочих — Вячеслав Иванов.

Вернувшись в 1910 году в Москву доктором фи­лософии Гейдельбергского университета, я начал ак­тивно сотрудничать с издательством «Мусагет», во главе которого стояли поэты-символисты. Вскоре в этом издательстве вышло русское издание междуна­родного журнала «Логос», посвященного проблемам культурфилософии. В 1910 году Иванов жил еще в Петербурге. Мимолетная встреча с ним в Москве пробудила во мне желание познакомиться с ним бли­же. Подходящий случай представился раньше, чем я ожидал. Религиозно-философское общество, создан­ное писателем и деятелем культуры Мережковским для собраний религиозно настроенной, свободомыс­лящей интеллигенции и прогрессивного духовенства, пригласило меня выступить с публичной лекцией. Я с величайшей радостью согласился, а на следующий день после заседания общества отправился к Ивано­ву, жившему в знаменитом шестиэтажном «доме с башней» напротив Таврического сада.

По сей день я помню со всеми подробностями про­сторную квартиру поэта. Сначала — вход в полукруг­лую комнату, дверь из которой вела в кабинет Ивано­ва, обставленный старомодной мебелью. Другая дверь вела в темный коридор, который тогда, бог знает по­чему, напомнил мне катакомбы. Возможно, это были катакомбы души Иванова, присутствие которой я ощутил при входе в его жилище. Во всех комнатах книги, книги, книги: фолианты в старинных пергамен- тах, маленькие томики ранних изданий немецких, французских и итальянских классиков. Разумеется, были и многочисленные ученые труды. Над полками и между ними гравюры, все больше изображения Веч­ного города, а также портрет покойной жены Иванова.

Вероятно, я пришел слишком рано или слишком пунктуально (у Иванова была привычка работать ночи напролет и ложиться только на рассвете), пото­му что мне пришлось подождать минут десять или пятнадцать, в течение которых я занялся разглядыва­нием библиотеки.

Есть люди, которых в мемуарах и биографиях, а также в обычных, бытовых письмах изображают со­вершенно по-разному; к Иванову это не относится. Самые разные люди, как бы они к нему ни относи­лись, одинаково описывают его внешность, за исклю­чением незначительных деталей, что говорит о свое­образии его облика.

Первой мыслью, странным образом поразившей меня при появлении Иванова, была мысль о сходстве его внешности с его стихотворениями. Во всем его об­лике, в особенности же в почти манерном наклоне го­ловы и мелодическом жесте, подходивших к его высо­кому голосу и певучему произношению, заключалось, как и в его стихотворениях, нечто старинно-барочное, но в то же время и современно-декадентское, уче- но-наставническое и не в последнюю очередь — не­что артистически-импровизационное. Ко всему проче­му, несмотря на сорокачетырехлетний возраст, он производил определенно юношеское впечатление.

Я собирался на следующий день после своего ви­зита вернуться в Москву, но по предложению поэта остался на несколько дней, думаю даже на целую не­делю, у него в гостях. За это время я познакомился с целым рядом именитых писателей, но прежде всего очень много и интенсивно беседовал с самим Ивано­вым. Другого равного ему мастера философского диалога я не встречал в своей жизни. Без труда завя­зывались между нами увлекательные беседы, в кото­рых он расточительно раздаривал свои огромные знания, а я с благодарностью их принимал. С легко­стью переходил он от эллинистической философии и Данте к Ницше и Дионису, затем к новому христиан­ству и теургическому искусству, задачу которого ви­дел в том, чтобы высвободить у мира ту скрытую в нем красоту, что одновременно является вечной ис­тиной. Когда разговор заходил об этом, Иванов по­гружался в свою родную стихию — тему религиоз­ного символизма.