Мистическое мировидение. Пять образов русского символизма

Но помимо этих причин успеха Бердяева мне ка­жется существенной еще одна, историко-философ- ская.

Книги Бердяева начали появляться в Европе в то время, когда немецкий идеализм, прежде всего Ге­гель и неокантианство, уже утратили ведущую роль. Требование прозрачной ясности мышления и приве­дения идей в стройную систему уже не отвечало духу эпохи, которая все больше утопала в беспоряд­ке и мраке. На месте идеализма воцарились феноме­нология Гуссерля и экзистенциализм. Приглашенный в Гейдельберг всемирно известный Риккерт однажды пожаловался мне: мол, Ясперс, который вообще не философ, пользуется у студентов большей популяр­ностью, чем он, представляющий великую философ­скую традицию немецкой мысли. Не лучше было и положение Гуссерля, настоящего философа, по срав­нению с его учеником Хайдеггером.

Экзистенциалистом, в смысле принадлежности к школе, Бердяев никогда не был. Сам стиль и харак­тер его философствования, глубина его мистического переживания и импрессионистический произвол вы­сказываний были не просто чуждыми, но прямо вра­ждебными тому, что традиционно, что можно пере­дать ученикам, то есть школе. Он и сам не вышел из какой-то школы, не создал и своей. Несмотря на об­щительность, о которой свидетельствует его успех, Бердяев был одиночкой. Не являясь экзистенциали­стом, он все же был мыслителем, который в фило­софствовании исходил из глубин своего пережива­ния, то есть своей экзистенции. Мне кажется, его пророчества и заявления богаче и оригинальнее, чем то, что мы находим у Хайдеггера, Ясперса или Сар­тра. Из-за своего революционного неспокойного от­ношения к Богу, из-за несуразных антиномий своих пророчеств он был, на мой взгляд, удивительно адек­ватным представителем своего времени, которое отражал и с которым сражался. В его книгах много зорких предостережений и много требований, что по­зволяет ему с полным правом говорить о профетиче- ском характере своего духа. Главная тема его фило­софии — свобода, которая на Западе оторвалась от своих религиозных корней, а на Востоке, в России, пустила атеистические корни; и это была главная тема его времени.

Думаю, будет правильно и поучительно упомя­нуть под конец о некоторых упреках, которые предъ­являли парадоксам и противоречиям бердяевской мысли в первую очередь его русские критики. Важно убедиться в их справедливости.

Федотов возражает Бердяеву: Бог создал человека; существеннейшее в человеке — свобода, но она-то не создана Богом, а найдена в бездне. Не значит ли это, что Бог не сотворил самой сущности человека?

Нельзя подозревать Бога в том, что он принес в мир зло, однако и на человека нельзя возлагать вину за зло. Ведь, по Бердяеву, зло происходит из несо- творенной свободы, и все же мир без свободы, кото­рая по необходимости подчинилась бы добру, — это мир дьявола.

Самое существенное в человеческом бытии и жиз­ни — творческий акт, но все творчество заканчивает­ся неудачей. Тем не менее человек может создать не­что новое не только для себя, но и для Бога. Как же разрешаются, как снимаются эти противоречия?

Еще чаще, чем за противоречия, Бердяева порица­ли за склонность обобщать свои сугубо личные пере­живания и использовать обобщения в полемике, оп­ровергая другие мнения.

Спрашивается, возможно ли все это для мыслите­ля, который ищет объективную истину в своем чисто личном переживании, отвергает доказательство, ибо оно есть метод принуждения, и определяет логику как болезнь бытия?

Защитить Бердяева от этих и подобных им упре­ков трудно, но нельзя и отнестись к ним слишком легко. Совершенно неверно было бы пытаться как-нибудь логически расшифровать вопиющие про­тиворечия бердяевской мысли, спрятать их под заве­сой ловких интерпретаций. Также было бы непра­вильно принять как доказательства его заявления или атаки, даже те, форма которых более убедительна, чем обычно свойственная Бердяеву форма изложе­ния, — по своей природе это не доказательства, да и не могут ими быть.

Бердяев — приверженец веры, вот что главное. Его философия — это вероисповедание, кредо. От­сутствие интуитивного дара рассказчика, а также отсутствие художественного таланта вынудило его выбрать квазифилософскую форму для выражения своих мыслей. Его понятия не являются строгими ло­гическими понятиями, это поселившиеся на террито­рии логики символы, и они не стремятся быть дока­зательствами, а убеждают лишь путем внушения. Изучение Бердяева обогащает человека, если он все­цело доверяет ему. Изучение Бердяева подарит ему более широкое бытие, изменит его бытие. И здесь не нужны разъяснения, это богатство само собой посте­пенно придет к читателю из мучительной и противо­речивой темноты Бердяева.

Не подобает также осуждать Бердяева за страст­ную полемику с теми, кто мыслит иначе, нежели он. В сущности, он ведь никогда не полемизирует с чьи- ми-то идеями, а всегда нападает на самого оппонен­та. Он пытается с помощью своих символов пока­зать, что оппонент, находясь в той экзистенциальной ситуации, в которой находится, вообще не может на­править свой духовный взор на трансцендентный мир. Бердяев не стремится опровергнуть — ему надо изменить своего оппонента.

Можно, конечно, не принять бердяевской филосо­фии; наверное, в каких-то случаях это даже необхо­димо, ибо в ней, безусловно, есть некоторая опас­ность для христианского учения и христианской жизни. Но не имеет смысла даже пытаться опроверг­нуть ее с помощью философии и логической аргу­ментации. Это было бы методологически ошибочно.

Последний раз мы виделись с Бердяевым в Клама- ре близ Парижа, это было в 1937 году. В тогдашнем нашем долгом и оживленном разговоре речь шла о Гитлере и той ночи, что нависла над человечеством. Как раз в то время я был отправлен в отставку как «политически несостоятельное лицо», мне запретили писать и выступать, и я приехал из Германии в Па­риж, надеясь найти работу.

Мы уже попрощались, я вышел за садовые ворота и из-за забора помахал рукой Бердяеву. Он сидел на скамейке, вид у него был бесконечно одинокий и по­терянный. На мой жест он не ответил. Казалось, он был уже за пределами сего мира.

ВЯЧЕСЛАВ ИВАНОВ

Русский европеец

Отметив появление лирики символистов беспо­щадной критикой и крайне ироничными пародиями на Брюсова, Соловьев тем не менее использовал ме­тод символистического познания как при построении своей метафизической системы, так и в лирике.

Бердяев, как было показано выше, сознательно применял этот метод и тщательно его исследовал, не­смотря на свою неприязнь к вопросам методологии. Однако истинным основателем и глубоким теорети­ком символизма следует признать Вячеслава Ивано­ва; в ряду других теоретиков был, например, и Анд­рей Белый, о котором еще пойдет речь.

Прежде чем перейти к изложению мировоззрения Иванова, прошедшего путь от буйного культа диони- сийства через отречение от античности — к христи­анскому гуманизму, я попытаюсь, пусть даже в са­мых общих чертах, дать читателю представление о его жизни и личности.

Из тех пяти фигур, с которыми я хотел бы по­знакомить Западную Европу, Иванов по происхож­дению был наиболее русским, но по своим духов­ным устремлениям мог с большим правом, чем другие, считаться питомцем западноевропейской культуры.

Вячеслав Иванов родился в 1866 году в сердце России — Москве. Он был на тринадцать лет моло­же Соловьева и на восемь лет старше Бердяева. Его отец, землемер, был типичным «шестидесятником», то есть убежденным атеистом, а мать, как рассказы­вает поэт в своей поэме «Младенчество», была внучкой священника и дочерью сенатского чинов­ника в Кремле. Умнейшая женщина с широкими духовными интересами, прежде всего она была страстно верующей. Семья Иванова жила в собст­венном домике в идиллической части Москвы, неда­леко от Зоологического сада. Мальчику доводилось часто слышать волчий вой и время от времени ви­деть, как носорог пытается просунуть рог через ре­шетку. Отец умер, когда Вячеславу было пять лет. Мать отдала сына в классическую гимназию, кото­рую он закончил с золотой медалью. Затем он по­ступил на историко-филологический факультет Мо­сковского университета, где уже на начальных курсах получил премию за успехи в древних языках. Московские профессора вполне одобрили решение Иванова продолжить обучение в Германии и посо­ветовали ему поехать в Берлин. Там он встретил очень теплый прием у знаменитого историка Мом- мзена. Годы спустя Иванов писал о нем: «Я восхи­щался каждым, всегда внезапным и нетерпеливым, движением этого тщедушного старика, в котором мысль и воля сливались в одну горячую энергию, каждою вспышкою его гениального и холерическо­го ума...