Страница 63 из 80
В свою очередь, эта"подготовка к смерти"проложила путь иному таинству – воскресения. Человек умирает, и, в конечном счете, его все забывают, не забывает только Бог, обетовавший ему воскресенье."Оправдание Бога"(теодицея) происходит только через веру в Воскресение, эта вера, однако, не есть нечто данное (в Символе веры), она должна подтверждаться ежедневным подвигом веры, о чем и свидетельствует мать Мария:
Забудут. Нет людей незаменимых,
И разрушаются все склепы и гроба.
О, только б слышать: с песней серафимов
Сливается Архангела труба.
О, только б видеть отблеск вечной Славы,
В Тебе исчезнуть, триединый Свет…
Не спи, душа. Как эти дни лукавы.
Сегодня срок иль через десять лет… (144–145)
Эти стихи, завершающие сборник, были написаны, вероятно, в 1936 г., а в 1945 мать Мария приняла мученическую кончину. Срок смерти предсказан почти точно.
Мы рассмотрели далеко не все стихи сборника 1937 г., но и краткий обзор этой книги свидетельствует, что она представляет собой уникальное явление как в истории православной духовности, так и русской поэзии. Многие важнейшие элементы христианской аскетики и богословия были осмыслены в жизни и творчестве матери Марии, при этом пройденный ею путь касается не только ее самой. Глубоко личное, индивидуальное прожито ею во Христе таким образом, что приобретает при соответствующем осмыслении значение и для других. В эстетическом смысле стихи (и рисунки к ним) матери Марии не представляют собой нечто самодовлеющее, оправдываемое только красотой формы, но должны рассматриваться в контексте ее жизни и церковной Традиции (Предания и Писания).
Поэзия матери Марии, как мы уже не раз замечали, была неотделима для нее от жизни, являлась формой ее осмысления, поверки и обоснования жизненной позиции. То же самое можно сказать и о ее теоретических статьях. Как писала мать Мария в статье"Православное Дело":"Мы не только теоретизируем, но и по мере наших слабых сил стремимся осуществить наши теории на практике"[504]. В этом же контексте следует воспринимать появление в 1936 г. воспоминаний матери Марии об Ал. Блоке"Встречи с Блоком", сказать о которых вполне уместно в контексте разговора о стихах самой матери Марии.
Личность и поэзия Ал. Блока оставались в центре внимания русской эмиграции. Так, в 1935–1936 гг. со своими воспоминаниями о Блоке выступили М. Цветаева, В. Ходасевич, Г. Адамович и Г. Иванов. Но и на их фоне статья матери Марии представляет собой нечто особенное. Как и написанные в свое время"Последние римляне", ее воспоминания – не только воспроизведение атмосферы русской культуры Серебряного века и образа дорогого матери Марии поэта и человека, но и постановка диагноза болезни русской культуры. Блок умирал, по ее словам, от"отсутствия подлинности"(621). В отличие от основной группы символистов–декадентов, которые к единству слова и жизни не стремились (ср. слова Блока об изъявлении патриотизма декадентами во время войны:"Одни кровь льют, другие стихи читают"(630)), и в отличие от акмеистов, для которых само искусство стало их жизнью, Ал. Блок мучительно искал настоящего единства культуры и жизни, но не нашел его и погиб. Вся дореволюционная жизнь в этих воспоминаниях предстает как кризис разделения: интеллигенции и народа, культуры и жизни, веры и дела. Ал. Блок видится матери Марии человеком, стоявшим в перекрестии всех этих разрывов, реально страдавшим от них, но так и не сумевшим их преодолеть. В"Последних римлянах"(1924) трагический путь Ал.
Блока еще выглядит как позитивная альтернатива другим путям ("Он‑то лично меньше чем кто‑либо принадлежал к тому миру, умирание которого видел; силою своего пророческого дара он перенес свое творчество из современности в годы грядущие"(561)). Однако в статье 1936 г. этот путь представляется трагедией без катарсиса, а сам Ал. Блок описан хотя и с состраданием и любовью, но как больной той же болезнью, что и его"безумная"Родина–мать. Нет сомнений, что"православное дело"понималось матерью Марией и как ответ на боль и болезнь Ал. Блока. Не случайно, в статье"Православное Дело"(1935), а потом"О монашестве"(1937) матери Мария писала о"кризисе целостной жизни", выход из которого необходимо найти.
При этом достижение целостности виделось ею не на путях смешения духовного с душевным, культуры с религией, христианства с гуманизмом, социализмом и демократией, а исключительно как исполнение заповедей – любви к Богу и любви к ближнему, о чем мы уже не раз говорили. Все ее творчество вытекало из такой постановки вопроса. В своих лучших образцах это не просто религиозная по"тематике"и"чувствам"поэзия и живопись, но творчество, в котором сама мать Мария рождалась в муках как"новый человек".
Поэзия матери Марии отличается от традиционного церковного искусства (иконописи, гимнографии) тем, что последнее создается либо святыми, либо теми, кто копирует их произведения, следует образцам. Это – в идеале – искусство, создаваемое"новым", обоженным человеком (но чаще – более не менее точное копирование). Искусство же матери Марии в его лучших образцах – это творчество: оно несет на себе явственные черты мук рождения"нового человека", борьбы с"ветхим", преодоления, подвига, который в традиционном церковном искусстве остается невидим – предшествует созданию произведения, а не происходит, как у матери Марии в самом творческом акте.
Исключение из этого правила – пожалуй, лишь одно стихотворение из сборника 1937 г., в центре которого не подвиг (перехода от ветхого к новому), а"неподвижность" – покой в Боге, который она чаяла обрести в конце своего подвига. Это стихотворение – самое метафизическое в сборнике, поскольку в нем раскрывается тайна вечности.
Когда‑нибудь, я знаю, запою
О неподвижности, о мерной мере.
Ведь не поспешны ангелы в раю
И мудрые не суетятся звери.
И только тот, кто создан в день шестой,
Кто мост меж жизнью тварной и Господней,
Все мечется в своей тоске пустой
Свободней духов и зверей безродней.
На век покинув эту плоть мою,
Такую же, в какой томятся звери,
В Твоем прохладном голубом раю
Когда‑нибудь, я знаю, запою,
О неподвижности, о мерной мере. (136)
Парадокс в том, что это"когда‑нибудь"происходит уже"сейчас", когда пишутся эти стихи, являющиеся своеобразным словесным образом вечности, мыслью о ней (отсюда, вероятно"круговая"композиция стихотворения – две первые строчки совпадают с двумя последними). Впрочем, это стихотворение, повторим, является скорее исключением в творчестве матери Марии, для которой более характерна поэзия борьбы, преодоления"ветхого"и рождения"нового".
Обоснование такого рода творчества мы находим в статье"Типы религиозной жизни"(1937):"Творчество, стремясь к достижению и утверждению, всегда от чего‑то отталкивается, что‑то отрицает, что‑то ломает. Оно расчищает место для нового, оно так сильно жаждет этого нового, творимого, что по сравнению с ним вменяет в ничто все уже сотворенное, все старое, а зачастую и разрушает его"[505]. Эти слова являются ключом к пониманию тех стихов матери Марии, в которых преодоление"ветхого"и рождение новой жизни не только"то, о чем идет речь", но и то, что происходит в акте рождения поэтического слова. Этим ее стихи принципиально отличаются от т. н."духовной поэзии".
Еще сильнее стихи матери Марии звучат, когда в них происходит не просто рождение нового в теле"ветхого", но когда в своем полном"обнищании"(кеносисе) поэт совершает исход из мира – к Богу. Точнее всего об этом"переходе"свидетельствует одно из лучших стихов сборника 1937 г., вызванное смертью Гаяны. Начинается оно так:
Не укрыться в миросозерцанье,
Этот тканный временем наряд,
Ни к чему словесное бряцанье, –
Люди тысчелетья говорят.
Буду только зрячей, только честной, –
(У несчастья таковы права), –
Никаких полетов в свод небесный
И рассказов, как растет трава.
Буду честно ничего не видеть,
Ни во что ни верить и не знать
И неизживаемой обиде
Оправдания не подбирать. (150)
Подобно библейскому Иову (чей образ, наряду с Давидом и Иаковом не раз встречается в сборнике), мать Мария отвергает какое‑либо"рациональное"оправдание Бога (теодицею). Человеку невозможно оправдывать Бога. И все же, даже в состоянии утраты, мать Мария не теряет своей личной правды, самого чувства личности, утверждающегося через встречу с"гостьей", – посланной Богом смертью родного человека:
Избрана я. Гостья посетила,
Подошла неведомой тропой.
Все взяла, – одним лишь наградила, –
Этой дикой зрячестью слепой.
Из состояния предельного самоотчета, когда стихает всякая"игра"сознания и чувств (и наступает состояние тишины – исихии) мать Мария обретает дерзновение обратиться к Богу: