Лето Господне

– говорит Гаврила, – конторщик показать принес. Говорит – все знает! Оракул...Он лезет на полати и снимает пухлую трепаную книжку с закрученными листочками. Все глядят. Сидит на крышке розовая дама в пушистом платье и с голыми руками, перед ней золотое зеркало на столе и две свечки, и в зеркале господин с закрученными усами и в синем фраке. Горкин откладывает странички, а на них нарисованы колеса, одни колеса. А как надо гадать – никто не знает. Написано между спицами – “Рыбы”, “Рак”, “Стрелец”, “Весы”... Только мы двое с Горкиным грамотные, а как надо гадать – не сказано. Я читаю вслух по складам:“Любезная моя любит ли меня?”, “Жениться ли мне на богатой да горбатой?”, “Не страдает ли мой любезный от запоя?”... И еще, очень много.– Глупая книжка, – говорит Горкин, а сам все меня толкает и все прислушивается к чему-то. Шепчет:– Что будет-то, слушь-ка... Матреша наша сейчас...Вдруг раздается визг, в мастерской, и с криком вбегает, вся белая, Матреша.– Матушки... черт там, черт!.. ей-ей, черт схватил, мохнатый!..Все схватываются. Матреша качается на лавке и крестится. Горкин смеется:– Ага, попалась в лапы!.. Во, как на Святках-то в темь ходить!..– Как повалится на меня из двери, как облапит... Не пойду, вовеки не пойду...Горкин хихикает, такой веселый. И тут все объясняется: скрутил из тулупа мужика и поставил в двери своей каморки, чтобы напугать Матрешу, и подослал нарочно.

Все довольны, смеется и Матреша.– На то и Святки. Вот я вам погадаю. Захватил листочек справедливый. Он уж не обманет, а скажет в самый раз. Сам царь Соломон Премудрый! Со старины так гадают. Нонче не грех гадать. И волхвы гадатели ко Христу были допущены. Так и установлено, чтобы один раз в году человеку судьба открывалась.– Уж Михайла Панкратыч по церковному знает, что можно, – говорит Антипушка.– Не воспрещается. Царь Саул гадал. А нонче Христос родился, и вся нечистая сила хвост поджала, крутится без, толку, повредить не может. Теперь даже которые отчаянные люди могут от его судьбу вызнать... в баню там ходят в полночь, но это грех. Он, понятно, голову потерял, ну и открывает судьбу. А мы, крещеные, на круг царя Соломона лучше пошвыряем, дело священное.Он разглаживает на столе сероватый лист. Все его разглядывают. На листе, засиженной мухами, нарисован кружок, с лицом, как у месяца, а от кружка белые и серые лучики к краям; в конце каждого лучика стоят цифры. Горкин берет хлебца и скатывает шарик.– А ну, чего скажет гадателю сам святой царь Соломон... загадывай кто чего?– Погоди, Панкратыч, – говорит Антипушка, тыча в царя Соломона пальцем. – Это будет царь Соломон, чисто месяц?– Самый он, священный. Мудрец из мудрецов.– Православный, значит... русский будет? – А то как же... Самый православный, святой. Называется царь Соломон Премудрый. В церкви читают – Соломонов чте-ние!

Вроде как пророк. Ну, на кого швырять? На Матрешу. Боишься? Крестись, – строго говорит Горкин, а сам поталкивает меня. – Ну-ка, чего-то нам про тебя царь Соломон выложит?.. Ну, швыряю...Катышек прыгает по лицу царя Соломона и скатывается по лучику. Все наваливаются на стол.– На пятерик упал. Сто-ой... Поглядим на задок, что написано.Я вижу, как у глаза Горкина светятся лучинки-морщинки. Чувствую, как его рука дергает меня за ногу. Зачем?– А ну-ка, под пятым числом... ну-ка?.. – водит Горкин пальцем, и я, грамотный, вижу, как он читает... только почему-то не под 5: “Да не увлекает тебя негодница ресницами своими!” Ага-а... вот чего тебе... про ресницы, негодница. Про тебя сам Царь Соломон выложил. Не-хо-ро-шо-о...– Известное дело, девка вострая! – говорит Гришка.Матреша недовольна, отмахивается, чуть не плачет. А все говорят: правда, сам царь Соломон, уж без ошибки.– А ты исправься, вот тебе и будет настоящая судьба! – говорит Горкин ласково. – Дай зарок. Вот я тебе заново швырну... ну-ка?И читает: “Благонравная жена приобретает славу!” Видишь? Замуж выйдешь, и будет тебе слава. Ну, кому еще? Гриша желает...Матреша крестится и вся сияет. Должно быть, она счастлива, так и горят розы на щеках.– А ну, рабу божию Григорию скажи, царь Соломон Премудрый...Все взвизгивают даже, от нетерпения. Гришка посмеивается, и кажется мне, что он боится.– Семерка показана, сто-ой...

– говорит Горкин и водит по строчкам пальцем. Только я вижу, что не под семеркой напечатано: “Береги себя от жены другого, ибо стези ея... к мертвецам!” – Понял премудрость Соломонову? К мертвецам!– В самую точку выкаталось, – говорит Гаврила. – Значит, смерть тебе скоро будет, за чужую жену!Все смотрят на Гришку задумчиво: сам царь Соломон выкатал судьбу! Гришка притих и уже не гогочет. Просит тихо:– Прокинь еще, Михал Панкратыч... может, еще чего будет, повеселей.– Шутки с тобой царь Соломон шутит? Ну, прокину еще... Думаешь царя Соломона обмануть? Это тебе не квартальный либо там хозяин. Ну, возьми, на... 23! Вот: “Язык глупого гибель для него!” Что я тебе говорил? Опять тебе все погибель.– Насмех ты мне это... За что ж мне опять погибель? – уже не своим голосом просит Гришка. – Дай-ка, я сам швырну?..– Царю Соломону не веришь? – смеется Горкин. – Швырни, швырни. Сколько выкаталось... 13? Читать-то не умеешь... прочитаем: “Не забывай етого!” Что?! Думал, перехитришь? А он тебе – “не забывай етого!”.Гришка плюет на пол, а Горкни говорит строго:– На святое слово плюешь?! Смотри, брат... Ага, с горя! Ну, Бог с тобой, последний разок прокину, чего тебе выйдет, ежели исправишься. Ну, десятка выкаталась: “Не уклоняйся ни направо, ни налево!” Вот дак... царь Соломон Премудрый!..Все так и катаются со смеху, даже Гришка.

И я начинаю понимать: про Гришкино пьянство это.– Вот и поучайся мудрости, и будет хорошо! – наставляет Горкин и все смеется.Все довольны. Потом он выкатывает Гавриле, что “кнут на коня, а палка на глупца”. Потом няне. Она сердится и уходит наверх, а Горкин кричит вдогонку: “Сварливая жена, как сточная труба!”Царя Соломона не обманешь. И мне выкинул Горкин шарик, целуя в маковку: “не давай дремать глазам твоим”.Все смеются и тычут в слипающиеся мои глаза: вот так царь – Соломон Премудрый! Гаврила схватывается: десять било! Меня снимают с хлебного ящика, и сам Горкин несет наверх. Милые Святки...Я засыпаю в натопленной жарко детской. Приходят сны, легкие, розовые сны. Розовые, как верно. Обрывки их еще витают в моей душе. И милый Горкин, и царь Соломон – сливаются. Золотая корона, в блеске, и розовая рубаха Горкина, и старческие розовые щеки, и розовенький платок на шее. Вместе они идут куда-то, словно летят по воздуху. Легкие сны, из розового детства...Звонок, впросонках. Быстрые, крепкие шаги, пахнет знакомым флердоранжем, снежком, морозом. Отец щекочет холодными мокрыми усами, шепчет – “спишь, капитан?”. И чувствую я у щечки тонкий и сладкий запах чудесной груши, и винограда, и пробковых опилок...

Крещенье

Ни свет, ни заря, еще со свечкой ходят, а уже топятся в доме печи, жарко трещат дрова, – трескучий мороз, должно быть. В сильный мороз березовые дрова весело трещат, а когда разгорятся – начинают гудеть и петь. Я сижу в кроватке и смотрю из-под одеяла, будто из теплой норки, как весело полыхает печка, скачут и убегают тени и таращатся огненные маски – хитрая лисья морда и румяная харя, которую не любит Горкин. Прошли Святки, и рядиться в маски теперь грешно, а то может и прирасти, и не отдерешь вовеки. Занавески отдернуты, чтобы отходили окна. Стекла совсем замерзли, стали молочные, снег нарос, – можно соскребывать ноготком и есть. Грохаются дрова в передней, все подваливают топить. Дворник радостно говорит – сипит: “во, прихватило-то... не дыхнешь”. Слышу – отец кричит, голос такой веселый: “жарчей нажаривай, под тридцать градусов подкатило!” Всем весело, что такой мороз. Входит Горкин, мягко ступает в валенках, и тоже весело говорит:– Мо-роз нонче... крещенский самый. А ты чего поднялся ни свет, ни заря... озяб, что ль? Ну, иди, погрейся.Он садится на чурбачок и помешивает кочережкой, чтобы ровней горело. На его скульцах и седенькой бородке прыгает блеск огня. Я бегу к нему по ледяному полу, тискаюсь потеплей в коленки. Он запахивает меня полою. Тепло под его казакинчиком на зайце! Прошу:– Не скажешь чего хорошенького?– А чего те хорошенького сказать... Мороз.