Лето Господне

Ну, прожил уж со своей старухой, чего теперь жалеть! Так и не взяла воротника-то?– Взяла. И приходит тут буфетчик, и они стали меня поить сельтерской, а то я очень страдал.– Сельтерской... на что лучше! – говорит Василь-Василич.– ...и вот выхожу я из покоев на снег... а костры в саду горели, потому что был большой съезд у господ Кошкиных, по случаю именин дочери их, красавицы Варвары. И вот, молодой лакей подходит ко мне и кладет мне на плечо руку. – “Вы страдаете от любви к прекрасной, но гордой красавице Глафире? Это мне доподлинно известно. Я, говорит, сам не сплю все ночи и уж иссох”. А он, правда, в злой чахотке был. – “Оставьте душе покой, а мне скоро лежать на Ваганькове. Идите домой и не возвращайтесь к красавице, которая... невольно губит своей красотой всякого приближающегося даже при благородном своем карактере!..”Он долго рассказывает. Горкин предлагает: пошвырять, что ли, на царя Соломона, чего из притчи премудрости скажется?.. Но никто не отзывается. От печки пышет, глаза слипаются.– Снесу-ка я тебя, пора, намаялся... – говорит Горкин, кутает меня в тулупчик и несет сенями.Через дверь сеней я вижу мигающие звезды, колет морозом ноздри.Я в постельке. Все лица, лица... тянутся ко мне, одни, другие... смеются, плачут. И засыпаю с ними. Со мной, как будто, – слышу я шелест сарафана, стук бусинок!

– моя кормилка Настя, шепчет: – “выкормышек мой, растешь...” Почему же она все плачет?..Где они все? Нет уж никого на свете.А тогда, – о, как давно-давно! – в той комнатке с лежанкой, думал ли я, что все они ко мне вернутся, через много лет, из далей... совсем живые, до голосов, до вздохов, да слезинок, – и я приникну к ним и погрущу!..

Круг царя Соломона

Уехали в театр, а меня не взяли: горлышко болит, да и совсем не интересно. Я поплакал, головой в подушку. Какое-то “Убийство Каверлея”, – должно быть, очень интересно, страшно. Потом погрыз орешков – ералаш: американские, миндальные, грецкие, шпанские, каленые... Всегда на Святках ералаш, на счастье. Каждому три горсти, – какие попадутся. Запустишь руку, поерошишь, – американских бы побольше, грецких и миндальных! А горсть-то маленькая, не захватишь, и все торопят: “ты не выбирай!” Всегда уж: кто побольше – тому и счастье. В доме тихо, даже жутко слушать. В лампе огонек привернут – Святки, а как будто будни. В зале елка, вяземские прянички совсем внизу и бусинки из леденцов... можно бы обсосать немножко, не заметят, – но там темно. Дни теперь такие... “Бродят они, как без причалу!” Горкин знает из священных книг. Темным коридором надо, и зеркала там, в зале...Я всматриваюсь в коридор: что-то белеет... печка? Маятник стучит в передней, будто боится тоже: выходит словно – “что-то... что-то... что-то...”. В кухню убежать? И в кухне тихо, куда-то провалились. Бисерный попугай глядит с подушки на диване, – будто не хохолок, а рожки?.. Дни такие, а все куда-то провалились. И лампу привернули, – будто и она боится. Солдатиков расставить? Что это... ручкой двери?.. Меня пронзает, как иголкой. Кто-то там ступает, храпит...? Нет, это у меня в груди, от кашля.

Черное окно не занавесили, смотрит оттуда кто-то, темное лицо... – мороз?– Ня-ня-а!.. – кричу я, в страхе.Гукает из залы. Ноги зудятся и хотят бежать. Но страшно: темно, в передней, под лестницей чуланчик. В такие дни всегда бывает: возьмут – и... Горкину в мастерской недавно... плотник Мартын привиделся! “Им крещеный человек теперь... зарез!” Самая им теперь жара, некуда податься. Святки. К Горкину бы в мастерскую, в короли бы похлестаться...Вдруг – тупп! Щелкнуло как в зале...? Конфетина упала с елки... сама? Балуют...В темном коридоре, в глубине – как будто шорох. В углу у печки – кочерга, железная нога, вдруг грохнется? Ночью недавно так... Разводы на буфете, будто лица, смотрят. И кресло смотрит, выпирает пузом. И попугай моргает. Все начинает шевелиться. Боммм... Часы!.. шесть, семь, восемь. А все куда-то провалились. Кот это? Идет по коридору, светится глазами. А вдруг не Васька?. Если покрестить... Крещу, дрожа. Нет, настоящий.– Вася-Вася... кис-кис-кис!..Кот сел, зевает, поднял лапку флагом, вылизывает под брюшком, – к гостям. А все куда-то провалились. И нянька, дура.Трещит на кухне дверь с морозу, кто-то говорит. Ну, слава Богу. Входит нянька. На платке снежок.– Куда ходила, провалилась?..– Ряженых у скорняков глядела. Не боялся, а?– Боялся. Все-то провалились...– Не серчай уж. На, сахарного петушка.Ряженых глядела, а я сиди. Это ничего, что кашель.

И в театры не взяли. Маленький я, вот все и обижают. Горкин один жалеет.– К Горкину сведи.– Эна, он уж давно полег. Ужинай-ка, да спать.– Няня, – прошу я, – нынче Святки... сведи уж ужинать на кухню, к людям.Не велено на кухню, но она ведет.На кухне весело. Бегают прусачки по печке, сидят у лампочки – все живая тварь! Приехал из театров кучер – ужинать послали. Говорит – “народу, прямо... не подъедешь к кеятрам! Мороз, лошадь не удержишь, костры палят. Маленько, может, поотпустит, снежком запорошило”. Пахнет морозом от Гаврилы и дымком, с костров. Будто и театром пахнет.– Нонче будут долго представлять. Все кучера разъехались. К одиннадцати велели подавать.Тут и старый кучер, Антипушка, – к обедне только теперь возит. Рассказывает, как на Святках тоже в цирки возил господ, старушку чуть не задавил, такая метель была-а...праздники, понятно. И вдруг – вот радость! – входит Горкин. Василь-Василичу Косому и ему – харчи особые. Но сегодня Святки, Василь-Василич в Зоологическом саду, публику с гор катает, вернется поздно. Одному-то скучно, вот и пришел на кухню, к людям.Его усаживают в угол, под образа, где хлебный ящик. Он снимает казакинчик, и теперь – другой, не строгий: в ситцевой рубахе и жилетке, на шее платочек розовый. Он сухенький, с седой бородкой, как святые. “Самый справедливый человек”, но только строгий. А со мной не строгий. При нем, когда едят, не смейся.

Пальцем погрозится – и затихнут. Меня усаживают рядом с ним, на хлебный закромок, повыше. Рядом со мной Антипушка. Потом Матреша, горничная, “пышка”, розы на щеках. Дворник Гришка, “пустобрех-охальник”. Гаврила-кучер, нянька. Старая кухарка, с краю. Горкин не велит щипать Матрешу, грозится: “беса-то не тешь за хлебцем!”– Сама щипается, Михал Панкратыч... – жалуется Гришка. – Я, как монах!Матреша его ложкой по лбу – не ври, брехала!Хлеб режет Горкин, раздает ломти. Кладет и мне: огромный, все лицо закроешь.– С хлебушка-то здоровее будешь, кушай. И зубки болеть не будут. У меня гляди, – какие! С хлебца да с капустки.Я не хочу бульонца, а как все. Горкин дает мне собственную ложку, кленовку, “от Троицы”. У ней на спинке церковки с крестами, а где коковка – вырезана ручка, “трапезу благословляет”, так священно. Вкусная, святая ложка. Щи со свининой – как огонь, а все хлебают. Черпают из красной чашки, несут ко рту на хлебце, чтобы не пролить, и – в рот, с огнем-то! Жуют неспешно, чавкают так сладко. Слышно, как глотают, круто.– Носи, не удавай! – толкает Горкин. – Щи-то со свининкой, Рождество. Вкусно, а? То-то и есть. Хлебушком-то заминай, потуже.Отрезывает новые ломти. Выхлебали все, с подбавкой. Горкин стучит по чашке:– Таскай свининку, по череду!Славно, по порядку. И я таскаю. На красном деревянном блюде дымится груда красной солонины.

Миска огурцов солевых, елочки на них, ледок. Жуют, похрустывают, сытно. Горкин и мне кладет: “поешь, с жирком-то!” Я стараюсь чавкать, как и все. Огурчика бы?..– В грудке у тебя хрипит, нельзя огурчика.Жуют, молчат. Белая, крутая каша, с коровьим маслом. Съели. Гаврила просит подложить. Вываливают из горшка остатки.– Здоров я на еду! – смеется кучер. – Еще бы чего съел... Матрешу разве? Али щец осталось...– Щец вылью, доедай... хорошая погода станет, – говорит кухарка.– А, давай. Морозно ехать.Горкин встает и молится. И все за ним. И я. Сидят по лавкам. Покурить – уходят в сени.– Святки нонче, погадать бы, что ли? – говорит Матреша. – Что-то больно жарко...– С жиру жарко, – смеется Гришка. – Ай, в короли схлестаться? Ладно, я те нагадаю:Гадала, гадала.С полатей упала,На лавку попала,С лавки под лавку,Под лавкой Савка,Матреше сладко!– Я б тебе нагадала, да забыла, как собака по Гришке выла!– Будет вам грызться, – говорят строго Горкин. – А вот, погадаю-ка я вам, с тем и зашел. Поди-ка, Матреш, в коморку ко мне... там у меня, у божницы, листок лежит. На, ключик.Матреша жмется, боится идти в пустую мастерскую: еще чего привидится.– А ты, дурашка, сернички возьми, да покрестись. Мартын-то? Это он мне так, со сна привиделся, упокойник. Ничего, иди... – говорит Горкин, а сам поталкивает меня.Матреша идет нехотя.– Вот у меня Оракул есть, гадать-то...