Страница 44 из 65
VI. С этого времени овладела зависть мыслями наемных пастырей, посрамленных сравнением с ним. Не будучи в состоянии его превзойти, поскольку они не призвали укротителя зависти, Спасителя, то плетут против Иоанна клевету, исказив некоторые из его бесед так, будто он выступал против императрицы и других царедворцев. В это время случилось так, что прибывший в Константинополь Акакий, епископ Верийский, как он говорил, не встретил достойного приема и, опечаленный этим, возгорелся гневом, словно Иоанн пренебрег им. Охваченный неудержимыми помыслами, он от избытка сердца (Мф. 12:34) износит бессмысленное слово, достойное его мыслей, сказав в присутствии некоторых клириков Иоанна: "Я ему заварю кашу". И тотчас, объединившись с Северианом, Антиохом, Исаакием, маленьким сирийцем, пройдохой, предводителем лжемонахов, всегда проводящем время в злоречии против епископов, они обдумывают, как вооружиться, разумеется, против епископа Иоанна, а на самом деле против славы Спасителя.
Прежде всего, послав в Антиохию, они ищут грехи его юности, но поскольку изнемогли ведущие изыскание (Пс. 63:7) и ничего не нашли, посылают в Александрию, обращаясь к умению Феофила, именуемого Флюгером, ловко измышляющего таковые обвинения. Он, тотчас раскрыв книги своих мыслей, стал с великим разбойничьим спокойствием искать предлог, хотя бы и случайный.
Диакон. Удержи, отче, поток твоих слов, пока я не забыл рассказать тебе о пришедшем к нам из Александрии распространенном обвинении, ибо говорят, что клириков, низложенных Феофилом, Иоанн принял в общение, оскорбив Феофила, чего именно он не должен был делать, ибо, повздорив из-за этого с Иоанном, он выступил против него.
Епископ. Мы бы согласились, что сказанный слух — истина, но разве дело епископа лечить зло злом? И где евангельское изречение да не зайдет солнце в гневе вашем? Где апостольское побеждай зло добром (Рим. 12:21)? И пророческое если я воздал воздающим мне злом (Пс. 7:5)? Разве не было более побуждающим к ссоре то, что, обвинив его перед благочестивыми епископами, он сказал: "Брат Иоанн, заметил ли ты, что сделал это или то?", и что Иоанн, оправдываясь, ответил, что он не знает, о чем тот говорит?
Диакон. Ты сказал правильно. Если бы у него было какое-либо доброе намерение, он бы не использовал обвинение клириков для удовлетворения своего гнева.
Епископ. Клянусь страхом, и именно страхом Божиим, который господствует над не знающими [других] страхов, я не скажу тебе по-другому, но именно так, как, в сущности, обстоит дело относительно тех клириков, о которых ты сказал.
Некто Исидор, восьмидесяти лет от роду, пресвитер, рукоположенный еще блаженным Афанасием Великим, — его знали многие из римлян, поскольку он приходил туда по церковным делам, будучи александрийским странноприимцем; ты и сам узнал этого мужа, когда он, придя вместе с Акакием, принес Феофилу от Флавиана письма общения, с которым оно в течение двадцати лет было прервано ради блаженного Евагрия, многими подвигами подвизавшегося в церковных трудах, — итак, этому Исидору некая жена, знатная вдова, дает тысячу золотых монет, взяв с него клятву перед престолом Спасителя, что он, купив одежду, оденет беднейших женщин Александрии, не дав об этом знать Феофилу, чтобы он, отобрав их, не потратил на камни, ведь у него, наподобие фараона, было некое помешательство на камнях для возведения зданий, в которых Церковь никоим образом не нуждалась. Но пусть это будет на втором плане, ты же выслушай самое необходимое об Исидоре. Итак, взяв монеты, Исидор тратит их на нуждающихся и вдов. Феофил же, узнав откуда-то, ибо от него, имеющего наблюдателей за делами и словами, если не сказать иначе, ничто не было скрыто из того, что повсюду говорилось и делалось, призывает Исидора, кротко выспрашивая у него, так ли это было. Он, не отрицая, исповедал свое служение этому делу. Тот же, услышав, меняет обличие.
Ибо до решительного момента он был в своем вопрошании снисходительным и кротким, после же, когда последовал ответ Исидора, весь надулся, переменив образ.
Помолчав недолгое время, подобно собаке, кусающей исподтишка, через два месяца, заручившись поддержкой священства, он приносит хартию, сказав в присутствии Исидора: "Это я принял против тебя, Исидор, еще восемнадцать лет назад, но поскольку был очень занят, предал это дело забвению. Теперь же, ища другие хартии, я обнаружил эту, касающуюся тебя. Защищайся против этого". Хартия же содержала в себе обвинение в содомском грехе. Защищаясь против этого обвинения, Исидор говорит Феофилу: "Мы согласимся, что правда, что ты принял хартию и что она тебе неожиданно попалась, но не попадался ли тебе написавший грамоту, чтобы ее потребовать во второй раз?" На это Феофил отвечает: "Отрока здесь нет, он моряк". Исидор же: "Его не было минуту назад, как ты, папа, говоришь. Его не было после плавания? Его не было на второй год? И на третий? Но теперь, если он здесь, прикажи, чтобы этот человек сюда явился". При этом Феофил, оказавшись посрамленным самой истиной, откладывает дело на другой день и, приставши к некоему юноше, многими обещаниями умаслил его к обвинению против Исидора, дав ему, как говорят, пятнадцать золотых монет, а тот тотчас передает их матери.
Она же, с одной стороны, не приняла их, из-за непреклонного ока Божиего, а с другой, придя в смятение, — от страха перед законами, подумав, что оклеветанный Исидор никоим образом не будет призван к народному судье, и, придя, исповедует Исидору задуманное, показав ему золотые монеты, которые, как она сказала, получены у сестры Феофила, дары против невинных (Пс. 14:5). (Эта женщина, благодаря многому и особенно этому, умерла от операции в груди, получив достойное вознаграждение.) После этого Исидор остался дома, молясь Богу, а юноша, с одной стороны, боясь законов, с другой же — помышляя о более страшном из-за своего гнева Феофиле, обращается к спасительной стене — Церкви, прибегнув к жертвеннику.
Таким образом, Феофил приговором, лишенным основания, отлучает Исидора от Церкви, возведя на него ужасные обвинения, придав благопристойный вид беззаконию. После этого Исидор, опасаясь, чтобы Феофил, стесненный более сильным гневом, не приготовил ловушку его спасению, ибо, говорят, он доходит и до этого, быстро удаляется на Нитрийскую гору к чину монахов, ведь там живя, он подвизался от юности, и, сидя в своей келье, молился, обращаясь с просьбой к долготерпеливому Богу.
После этого Феофил, сознавая, что для него результат победы оказался неподобающим и сомнительным, посылает письма соседним епископам и приказывает изгнать некоторых из наиболее авторитетных монахов, стоящих во главе монастырей горы и внутренней пустыни, не указав причины. Некоторые монахи вместе с пресвитерами, придя в Александрию, просили Феофила назвать причину, из-за которой они были приговорены к изгнанию. Он же, уставившись налившимися кровью глазами, похожий на дракона, по-бычьи смотрел исподлобья, иногда становясь темно-синим, иногда желтым, а иногда даже, охваченный неукротимым гневом, оскаливая зубы. Аммонию, мужу, с которым он вместе вырос, он своими руками обматывает шею омофором, нанося ему руками удары по щекам, и, окровавив ему нос сжатыми пальцами, кричит громовым голосом: "Еретик, анафематствуй Оригена", ничего другого не предлагая, кроме требования относительно Исидора. Вот таков гнев: подобно собакам, он рождает и слепые слова, и слепые дела. Итак, они, обагренные кровью, не получив ответа, вернулись в свои монастыри и предались предлежащему подвигу, утончая природу научением, через что и приходит спасение, меньше всего заботясь о его безумии, сознавая, что они не сделали никакого зла.
VII. После этого Феофил, не успокоившись, посылает письма соседним епископам и собирает собор против монахов. И, не пригласив их для оправдания и не дав им слова, объявляет об отлучении от Церкви трех наиболее видных мужей, боясь вынести приговор сразу против множества, измыслив отклонение от догматов. И именно тех, которым он неоднократно воздавал как наставникам больше чести, чем епископам, за их жизнь, за их разум и за их возраст, он не постыдился назвать обманщиками за отношение к Исидору. После отлучения он умащивает пять людишек из самой горы, которые никогда не состояли в совете старцев пустыни, и, боюсь сказать, недостойных быть и привратниками, одного рукополагает в сан епископа, назначив, за неимением города, в деревню, ибо, назвав себя иным Моисеем, бесстрашно совершил нововведение, другого же — пресвитером, а трех — диаконами. Они происходили не из Египта, а из различных мест: один был из Ливии, другой — из Александрии, третий — из Фарана, и еще один — из Паралоса. Потому они и откликнулись на его пустую затею, что потеряли надежду получить это у себя на родине. Их он подготавливает к тому, чтобы они дали письменные обвинения против тех трех, сам придумав слова доноса, в то время как они лишь подписали.