Страница 5 из 7
Еще пример расхождения святоотеческих слов (и даже дел). Всем известно, что преп. Иосиф Волоцкий обосновывал необходимость монастырских стяжаний возможностями благотворения нищим. А преп. Агафон отказывался принимать деньги для этой цели: "Если бы я взял деньги для раздачи, то я принял бы на себя двоякую вину: с одной стороны я принял бы то, в чем я не имею нужды; с другой, стороны я вниду в грех тщеславия, приняв на себя раздачу чужих денег" [42].
Еще пример разнствования: "Брат вопросил старца: есть два брата, один безмолствует в кельи своей, продолжая пост до шести дней в седмицу и много налагая себе трудов, другой же служит больным. Которого дело более приятно Богу? Говорит ему старец: хотя бы тот брат, который держит пост в течение шести дней, за ноздри повесил себя, и тогда он не может сравняться с тем, который услуживает больным" [43]. Однако: "Бесы по отречении нашем от мира внушают нам ублажать милостивых и сострадательных из мирян, а себя окаявать как лишивших себя таких добродетелей" [44].
Не стоит думать, что во всех тех случаях, когда Отцы разногласят между собой, правда на стороне только одной позиции. (Мне приходилось в среде богословов-любителей - даже в монашеском облике - слышать заявления: Но ведь правда же только одна! Значит, и прав только кто-то один!). Может быть педагогическая, пастырская, миссионерская нужда сказать однажды так, а в ином случае - иначе.
Например, последнее из только что описанных расхождений примиряет рассуждение старца Варсонуфия: "Вопрос. Когда я услышу о ком-нибудь, что он находится в болезни, и как бы сострадаю ему, скажи, ужели и такое сострадание происходит от демонов, которые хотят через это отвлечь меня от памятования о собственных моих грехах? - Слова "Предоставьте мертвым оплакивать своих мертвецов" относятся к юным, ибо совершенным свойственно сострадать ближнему. Если юный будет оказывать сострадание другому, то он думает, что делает доброе дело; гораздо же полезнее ему вовсе не заботится об ином... А чтобы сострадать кому-нибудь по любви - ты еще не пришел в эту меру" [45].
Но бывают и у Отцов ошибки.
Человек может “во единем часе” переродиться своим сердцем. Но, даже если его сердце прикоснулось к новой Тайне, нужно еще время, чтобы приучить рассудок - со всеми его школьными и житейскими привычками - жить в присутствии Тайны. Переступая церковный порог, человек проносит с собою многие стереотипы, о существовании которых он даже и не догадывается. А потому подсознательно он начинает - даже в том случае, если ему кажется, что он никак не занимается богословием - перетолковывать опыт своего сердца и опыт Евангелия в привычных схемах прежних идеологем. Преп. Варсонуфий объясняет ошибки у святых влиянием их прежнего окружения и образования. Каждый человек - даже святой - остается человеком своего времени и несет в себе некоторые предрассудки своего века, иногда не замечая их расхождения с Евангелием. Поскольку и пока это расхождение не замечено - оно и не может вмениться во грех. Однако, поясняет собеседник Варсонуфия преп. Иоанн, если бы такие Отцы помолились, чтобы Господь просветил их ум и по этим вопросам - неточностей удалось бы избежать: “они не просили Бога, чтобы Он открыл им, истинно ли сие учение, и потому Бог оставил их при собственном их разумении” [46].
Поэтому не все, высказанное святыми, является предметом обязательной веры. Прот. Сергий Булгаков называет святых “гениями религиозности” (Это значит, что о цели духовного пути нельзя судить лишь по неудачникам. Веру надо оценивать не по падениям, а по вершинам. Как о смысле музыки мы судим не по ресторанным шлягерам, а по Моцарту и Баху, как о даре живописи мы составляем представление не только на основе комиксов - так и о духовном подвиге нужно судить не только по знакомой прихожанке).
В их трудах возможны ошибки и исторические [47], и научные [48], и даже богословские (хотя и по периферийным вопросам). Ведь, как сказал о Благодати св. Иустин Философ, - “эта сила не производит поэтов, не делает философами, ни знаменитыми ораторами; но своим влиянием подлежащих смерти делает бессмертными, людей - богами, на земле переносит выше Олимпа” (Речь к эллинам, 5).
Святой - это не безгрешный человек и не безошибочный. Бывали у Святых и личные грехи, и богословские заблуждения, нравственные ошибки.. Что касается первых - то на эту тему было даже соборное предупреждение, призванное избежать обоготворения Святых Отцов. "Определено относительно изречения святого Иоанна Апостола: "Аще речем, яко греха не имамы, себе прельщаем, и истины несть в нас (1 Ин. 1,8). Кто речет: смиренномудрия ради не подобает глаголати яко греха не имамы, а не ради того, что истинно есть: тот да будет анафема. Сие говорится не по смиренномудрию только, но по истине" (Правило 128 Карфагенского собора). "Определено и сие: аще кто полагает, яко самые слова молитвы Господней,в коих говорим: остави нам долги наша, святыми произносятся по смирению, а не по истине, да будет анафема" (Правило 130 Карфагенского собора). Святость не равна безгрешности. Святой - это кающийся грешник. Это человек, который покаянным отказом от иллюзии своей всегдашней праведности открыл в себе пространство для действия Божия.
А грехи - были... "И святые могут впадать в зависть", - свидетельствует блаж. Иероним [49]. С ним самим это было: "Какой друг не устрашится того, как бы не стать врагом, если между Иеронимом и Руфином происходит то, что мы оплакиваем? О участь бедная и достойная жалости!" (Августин. Послание 73) [50].
Вот печальная страничка церковной истории, связанная со св. Феофилом Александрийским: “Исидор некий (это св. Исидор, странноприимец Александрийский, рассказом о котором открывается "Лавсаик" Палладия - А. К), восьмидесяти лет от роду, пресвитер, рукоположенный еще блаженным Афанасием Великим...
Взяв монеты, Исидор тратит их на нуждающихся и вдов.
Он не отрицая, исповедал свое служение этому делу. Тот же, услышав, меняет обличье. Ибо до решительного момента он был пристоен и вежлив в своем вопрошании, после же, когда последовал ответ Исидора, весь надулся, переменив образ. Помолчав немногое время, подобно собаке, кусающей исподтишка, через два месяца, заручившись поддержкой священства, он приносит хартию, сказав в присутствии Исидора: "Это я принял против тебя, Исидор, еще восемнадцать лет назад, но поскольку был очень занят, предал это дело забвению. Теперь же, ища другие хартии, я обнаружил эту, касающуюся тебя. Защищайся против этого". Хартия же содержала в себе обвинение в содомском грехе. Защищаясь против этого обвинения, Исидор говорит Феофилу: "Мы согласимся, что правда, что ты принял хартию и что она попала к тебе случайно, но не попадался ли тебе давший грамоту, чтобы ее потребовать во второй раз?" На это Феофил отвечает: "Отрока здесь не было, он моряк". Исидор же: "Его не было здесь, как ты, папа, говоришь. Его не было после плавания? Его не было на второй год? И на третий? Но теперь, если он здесь, прикажи, чтобы этот человек сюда явился".
Она же не приняла их, придя в смятение, с одной стороны, от непреклонного ока Божьего, с другой — от страха перед законами, подумав, что оклеветанный Исидор никоим образом не призовет народного судью, и, придя, исповедует Исидору задуманное, показав ему золотые монеты, которые, как она сказала, получены у сестры Феофила, "мзда на неповинных" (Пс. 14, 5). (Эта женщина благодаря многому и особенно этому, получив достойное вознаграждение, умерла от операции в груди.) После этого Исидор остался дома, молясь Богу, а юноша, с одной стороны, боясь законов, с другой — помышляя о еще более ужасном из-за своего промаха Феофиле, обращается к спасительной стене — церкви, прибегнув к жертвеннику. Таким образом Феофил приговором, лишенным основания, отлучает Исидора от Церкви, возведя на него ужасные обвинения, придав благопристойный вид беззаконию. После этого Исидор, опасаясь, чтобы Феофил, стесненный более сильным гневом, не приготовил ловушку его спасению, ибо, говорят, он доходит и до этого, быстро, удаляется на Нитрийскую гору к чину монахов… Он же, уставившись налившимися кровью глазами, похожий на дракона, по-бычьи смотрел исподлобья, иногда становясь темно-синим, иногда желтым, а иногда даже, охваченный неукротимым гневом, оскаливая узбы.