Клайв Стейплз Льюис

На тахте лежал очень молодой человек с забинтованной ногой. По длинному подоконнику ходила ручная галка. Слабые отблески огня и яркие отблески солнца играли на потолке, но казалось, что все они золотят волосы и бороду раненого человека.

Конечно, молодым он не был. Он просто был очень сильным. Она думала увидеть калеку, а сейчас ей казалось, что плечи его вынесли бы тяжесть всего этого дома. Мисс Айронвуд стала маленькой, старой, бесцветной, и легкой, как одуванчик.

Тахта находилась на помосте, куда вели ступеньки. Сзади мерцало что то синее (потом Джейн разглядела, что это просто ковер), и казалось, что ты — в тронном зале. Она бы не поверила, если бы ей об этом рассказали, но за окном не было ни деревьев, ни домов, ни холмов, словно она и этот человек — на башне, высоко надо всеми.

Боль иногда искажала его лицо, но спокойствие ее поглощало, как поглощает молнию ночная тьма. «Нет, он совсем не молодой, — подумала Джейн. — И не старый». Вздрогнув от страха, она поняла, что у него вообще нет возраста. Раньше ей казалось, что борода идет только седым людям; но она просто забыла о короле Артуре и царе Соломоне, которых так любила в детстве. При имени «Соломон» на нее хлынуло все, что она знала о сверкающем, словно солнце, мудреце, возлюбленном и волшебнике. Впервые за много лет она ощутила то, что связано со словами «король» и «царь» — силу, поклонение, святость, милость и власть. Она забыла, что немножко сердится на хозяйку и сильно сердится на Марка; забыла свой народ и дом отца своего. Конечно, только на минуту — она сразу пришла в себя, стала нормальной, светской, и устыдилась, что так нагло смотрит на незнакомого человека. Но мир ее рухнул, и она знала это. Теперь могло случиться все, что угодно.

— Спасибо, Грэйс, — произнес незнакомый человек, и голос его тоже походил на золото и солнце. Ведь золото не только прекрасно, но и весомо; солнце не только играет на уютных английских стенах, — оно порождает и убивает жизнь.

— Простите, что не встаю, миссис Стэддок, — обратился он к ней. — У меня болит нога.

И Джейн услышала, что отвечает мягко и чисто, как мисс Айронвуд:

— Не беспокойтесь, сэр.

Она хотела беззаботно поздороваться, чтобы замять свою неловкость, но сказала почему то эти слова. Потом она поняла, что сидит у тахты. Она дрожала, ее почти трясло, она надеялась, что не разрыдается и сможет говорить, и не сделает какой нибудь глупости. Мир ее рухнул, и случиться могло все.

— Мне остаться, сэр? — спросила мисс Айронвуд.

— Нет, Грэйс, — ответил златобородый. — Не надо. Спасибо.

«Вот оно, — думала Джейн, — сейчас, сейчас, сейчас…»

Он мог спросить что угодно, и она могла что угодно сделать, только сопротивляться она не могла и знала, что не может.

Несколько минут она не понимала, что он говорит — не от ярости, а от предельной сосредоточенности. Каждая его интонация, каждый жест, каждый взгляд поражали ее (нет, как могла она подумать, что он молод?), и она поняла, что совсем оглохла, только когда он умолк, ожидая ответа.

— Простите, — выговорила она, надеясь, что не очень краснеет.

— Я благодарил вас, — повторил он, — за великую помощь. Мы понимали, что здесь, в Англии, произойдет одно из самых опасных покушений на род человеческий. Мы догадывались, что институт с этим связан. Но мы знали не все. Мы не знали, что он играет главную роль. Вот почему ваши вести так важны. Но они же ставят нас перед трудностью. Она связана с вами. Мы надеялись, что вы к нам присоединитесь… станете одной из нас…

— А разве нельзя? — изумилась Джейн.

— Трудно, — ответил он. — Ваш муж — в Беллбэри.

У Джейн чуть не вырвалось: «Он в опасности?», но поняла, что беспокоится не за Марка, и вопрос этот будет лживым. Прежде она не знала таких укоров совести.

— Вы не можете мне доверять? — спросила она.

— Ни я, ни вы, ни ваш муж, не сможем доверять друг другу.

Джейн рассердилась, но не на него, а на Марка.

— Я сделаю то, что сочту правильным, — заявила она. — Если Марк… если мой муж неправ, я не обязана с ним соглашаться.

— Вам так важно, что ПРАВИЛЬНО? — спросил хозяин дома, и она снова покраснела, осознав, что это не было для нее особенно важно.

— Конечно, — продолжал он, — дела могут повернуться так, что вы получите право прийти к нам без его ведома и даже против его воли. Это зависит от того, как велика опасность, — и для всех нас, и для вас лично.

— Я думала, опасней некуда, — сказала она.

— Не знаю, — улыбнулся он. — Я не вправе идти на крайние средства, пока не уверен, что другого выхода нет. Иначе мы стали бы, как они — делали бы все, что угодно, думая, что когда то кому то это принесет какую то пользу.

— Кому же повредит, если я буду здесь? — удивилась Джейн.

Хозяин не ответил прямо.

— Наверное, вам нужно уйти, — сказал он. — Во всяком случае, сейчас. Скоро вы увидите мужа. Попробуйте еще раз вырвать его из ГНИИЛИ.

— Как же я смогу? — спросила Джейн. — Что я ему скажу? Он только посмеется. Он не поверит всему этому, про опасность, нависшую над человеческим родом. — И сразу добавила: — Вы думаете, я хитрю? Нет, скажите, хитрю я?

— Ничуть, — произнес он. — А говорить ему ничего не надо. Ни обо мне, ни о ком нибудь из нас. Наша жизнь — в ваших руках. Просто попробуйте убедить его. Вы же все таки его жена.

— Марк никогда меня не слушает, — вздохнула Джейн. Они оба думали так друг о друге.

— Может быть, — сказал хозяин, — вы никогда толком не просили. Разве вам не хочется спасти его, как и себя?

Этого вопроса Джейн не слышала. Теперь, когда остаться было нельзя, она совсем упала духом.

Не внемля внутреннему комментатору, который уже не раз вмешивался в беседу, показывая ей в новом свете ее слова и поступки, она быстро заговорила:

— Не прогоняйте меня. Дома я все время одна, я вижу страшные сны. Мы с Марком вообще редко бываем вместе. Мне очень плохо. Ему все равно, здесь я или нет. Он бы только посмеялся. Зачем портить мне всю жизнь из за того, что он связался с мерзавцами? Неужели вы думаете, что замужняя женщина не принадлежит самой себе?

— А сейчас вам плохо? — спросил хозяин, и Джейн ответила было «да», но вдруг увидела правду. Не думая о том, что подумает о ней он, она сказала:

— Нет, — и только потом прибавила: — Но мне будет хуже, чем раньше, если я вернусь домой.

— Будет?

— Не знаю. Нет, не будет. — Она ощущала лишь мир и радость, ей было так удобно в кресле, цвета так сияли, комната была так красива. Вдруг она подумала: «Сейчас это кончится, сейчас он позовет ее и меня прогонят». Ей казалось, что вся ее жизнь зависит от того, что она скажет.

— Неужели это нужно? — начала она. — Я смотрю на брак иначе. Я не понимаю, почему все зависит от мужа… он ведь не разбирается в таких делах.

— Дитя мое, — произнес хозяин, — речь идет не о том, как вы или я смотрим на брак, а о том, как смотрят на него мои повелители.

— Мне говорили, что они старомодны…

— Это была шутка. Они не старомодны, хотя очень и очень стары.

— А им неважно, как мы с Марком понимаем брак?

— Да, неважно, — подтвердил хозяин со странной улыбкой. — Они вас не спросят.

— Им все равно, удался наш брак или нет? Люблю ли я мужа?

Собственно, Джейн хотела спросить не это, во всяком случае — не так жалобно; и она прибавила, сердясь на себя и пугаясь его: — Наверное, вы скажете, что я не должна была вам это говорить.

— Дитя мое, — объяснял ей он, — вы говорите мне это с тех самых пор, как мы упомянули вашего мужа.

— Так что ж, это неважно? — снова спросила она.

— Мне кажется, — отвечал он, — это зависит от того, как он утратил вашу любовь.

Джейн молчала. Правды она сказать не могла, да и сама ее не знала, но в душе ее вдруг возник стыд за себя и жалость к мужу.

— Виноват не только он, — проговорила она. — Наверное, нам не надо было жениться.

Теперь не отвечал хозяин.

— Что бы вы… что бы эти ваши повелители сказали мне? — спросила Джейн.

— Вы действительно хотите знать? — в свою очередь переспросил хозяин.

— Очень хочу.

— Они сказали бы так: «многие грешат против послушания, ибо любят мало, а вы утратили любовь, греша против послушания».

Раньше она рассердилась бы или рассмеялась, но сейчас слово «послушание» окутало ее, как странный, опасный, соблазнительный запах. Однако, Марк тут был ни при чем.

— Прекратите! — негромко крикнул хозяин.

Она растерянно посмотрела на него. Запах постепенно улетучился.

— Так вы говорили, дитя мое?.. — продолжил он, как ни в чем не бывало.

— Я говорила, что любовь — это равенство, свободный союз…

— Ах, равенство! — подхватил хозяин. — Мы как нибудь об этом поговорим. Конечно, все мы, падшие люди, должны быть равно ограждены от себялюбия собратьев. Точно так же все мы вынуждены прикрывать наготу, но наше тело ждет того славного дня, когда ему не нужна будет одежда. Равенство — еще не самое главное.