Страница 12 из 26
Все идет в этом тоне. Надо бы выписать всю книгу. Это была заря безграничной чистоты, всходившая над двумя молодыми жизнями. "Вдоль Вилла Реале мы гуляли с ним и с его сестрами. Их родители замыкали шествие. Так мы шли, составляя уже одну семью, озаренные ласкающим светом луны, под ясными звездами, которыми мы любовались, удивляясь красоте творения Божия, полные взаимной любви и дружбы".
С этого очарованного неба всего через одиннадцать дней после свадьбы они упали в самое томительное беспокойство, а через четыре года в самую безысходную скорбь… Но в этот страшный роковой час религиозное чувство, улыбнувшееся когда-то их счастью, не изменило им. Оно связало их еще крепче и святее узами их несчастья. Через восемь дней по смерти мужа молодая вдова написала так:
"Господи, не разлучай тех, кого Ты Сам соединил! Вспомни, Господи, Отец наш, и прости мою смелость: вспомни, что мы всегда помнили о Тебе! Вспомни, что все время нашей любви мы не писали ни одной записки друг другу, в которой бы не было произнесено Твое имя и призвано Твое благословение! Вспомни, что мы вместе много молились Тебе! Вспомни, что мы жаждали, чтобы наша любовь была бесконечна!" Это было последним благодеянием религии. Высоко было ее значение в любви и в страдании, в соединении и в разлуке этих двух душ.
Но еще больше сделала она для утешения той, которая осталась жить. Тут религия совершила чудо. Она разом помешала и ей умереть от скорби, и умереть самой скорби. Она осталась жить, питаясь своей скорбью, черпая для себя из нее все новые и новые силы. Горе предохранило ее от несчастья — забвения любимого человека, от рассеяния, от искания на стороне суетных и ничтожных утешений. Каким-то дивным светом в ее глазах религия осветила ее исчезнувшего супруга, и она стала жить с ним в единении еще лучшем, чем прежде. Разлука с тем, кого она любила, вызвала у нее потоки слез. А теперь, найдя его в новой, бессмертной, любви, она утешилась. Ее первая жизнь с ним, столь счастливая, стала казаться ей скоро только бледною зарею, пробормотанным на недостаточном, неясном языке предсказанием об ожидавшем их союзе.
"— Знаешь ли,— сказала она однажды своей свояченице,— все, что нравится нам на земле, есть только тень, а истинное воплощение его только на небе. Не правда ли, нет ничего на земле слаще, как любить? И в этой сладости что может быть совершеннее, как любить Самое Любовь: ведь любить Иисуса Христа — значит любить Самое Любовь. Только бы умели любить Его всеми силами так же исключительно, как любят людей на земле. Я бы никогда не могла утешиться, если бы не узнала, что такая любовь к Богу существует и что она продолжится в вечности.
— Как ты счастлива, что так любишь Бога! — сказала ей сестра.
Она ей заметила:
— Как же мне не любить Бога? Как мне не быть полною восторга, когда я думаю о Нем? И в этом нет никакой заслуги. Это дало мне такие безграничные радости! Я так любила Альберта, так жаждала земного счастья, обладала им, утратила его и была в невыразимом отчаянии. Теперь же душа моя так преобразилась, так полна счастья, что все радостное доселе или все, что я воображала радостным доселе,— все это [стало] ничтожным в сравнении с моим теперешним счастьем".
Ее сестра была изумлена такими словами и возразила:
"— Но если бы теперь тебе предложили восстановить твою жизнь с Альбертом такою, как ты мечтала о ней, и если бы тебе обещали продлить ее на много лет?
Она, не колеблясь, ответила:
— Нет, я бы не приняла этой жизни!"
В другой раз сестра, видя, как она с ясным лицом входит и выходит из той комнаты, где она так много страдала, сделала ей намек на эти ужасные ее прошлые страдания. Тогда она сказала слово, поразительное для всех, кто бы ни знал всю глубину ее неизменной любви:
"— Да, да, это были жестокие, ужасные дни, но теперь, по милости Божией, я радостно оплакиваю моего Альберта".
"Радостно оплакиваю моего Альберта!" Вот дивное слово! Взять душу, раздираемую глубочайшею скорбью, и, не насилуя ее природы, не отирая грубо ее слез, не оскорбляя жившую в ней любовь, возвести ее мягкою рукой до добровольного принятия этой скорби; от принятия скорби к покорности воли Божией; от покорности к миру, от мира и успокоения сердца высочайшей надеждой к радости без забвения любимого существа или, скорее, к радости, полной все возрастающей любви,— вот победа! Лишь одна религия могла одержать такую победу. И лишь христианская религия одерживала такие победы!
6. Иисус Христос как истинный Утешитель страдающих
Иисус Христос!
Мне бы хотелось не произносить здесь Его имени. Я не говорю здесь еще о религии Откровения, о христианстве. Я говорю о религии вообще. Но христианство является настолько религией в прямом смысле этого слова, всемирной и вечной религией, религией сердца человеческого и сердца Божия, что неудержимым порывом приходишь к христианству, когда говоришь о религии, особенно когда говоришь о страдании и о том, что в силах сделать для религии истинное страдание.
Удивительное дело! Все религии учили поклоняться счастью. Одно христианство вознесло страдание. Языческие боги представлялись человеку увенчанными цветами, окруженными амурами. И невольно спрашиваешь себя, что могли сказать такие боги бедняку в его каморке, рабу в цепях, вдове, сироте — всем, кто страдает, кто плачет на земле. Поэтому громадным переворотом была новая религия, которая говорила:
"Смотрите: вот истинный Бог! Он висит на Кресте. Его руки и ноги прободены. Мертвенная бледность покрыла чело. Сердце Его пронзено. Единственный пурпур, покрывающий Его тело, есть пурпур Его крови. Боги древности, или боги наслаждений,— долой этих ложных богов! Человечество в них не нуждается. Истинный Бог — вот Он. Это Бог страдания!"
Человечество подняло глаза при этих странных речах. Ему казалось все это сном. И оно спрашивало себя: "Неужели это возможно? Если Он действительно Бог, то как Он мог страдать, как Он умер, отчего Он не поразил Своих врагов? Зачем вытерпел Он мучение? Это из слабости? Но Он Бог. Это по необходимости? Но Он Бог. Это из любви? — Да, из любви". И люди не могли прийти в себя от радостного изумления.
Поднялись софисты. Они сказали: "Это невозможно, это недостойно Бога. Он не мог страдать и умереть за человека!". Но мать, прижимая к груди своей ребенка, посмотрела на Крест и на софистов и сказала им: "Что тут есть невозможного? Чтобы питать мое дитя, я даю ему мое молоко. Чтобы его спасти, я бы охотно отдала ему мою кровь". Поняли такую жертву и люди, крепко любящие друг друга. Молодой человек в целомудренных мечтах первой любви и молодая девушка в мечтах о безграничном самоотвержении, посмотрев тоже на Крест и на софистов, сказали им: "Как, вас изумляют унижения и муки Христа! Вы никогда, значит, не любили! А если бы надо было для доказательства нашей любви кланяться, унижаться, страдать, распять себя, мы бы не задумались".
Так на пространстве девятнадцати веков этим криком сердца отвечает человечество всем софистам. На любовь оно отвечает любовью.
Но это было только начало благодетельного воздействия на страдающих людей в воспоминание о страдании Христа. При виде Креста Господня человечеству показался легче его собственный крест.
Раб, которого бил хозяин, говорит себе: "Христа бичевали". Бедняк в конуре, в которой он умирает с голоду, утешает себя мыслями: "Он жаждал, а Ему дали лишь желчи и уксусу". Французский король, который был казнен не на троне, а на эшафоте, вспомнил, что Христос был связан, и, заглушая в себе голос крови своих предков, шестидесяти преемственных королей, которая клокотала, яростно клокотала в его жилах, в ту минуту протянул руки, чтобы палач скрутил их. Умирающий велел поставить Распятие перед своими глазами, и, когда ему сказали: "Вы не можете с Ним более говорить", он ответил: "Но я могу на Него смотреть".
Один скептик, увидав внезапно Распятие в тот момент, когда в припадке ревности и гнева он хотел во время сна заколоть изменившую ему женщину, вдруг смягчился, бросил свой кинжал, упал на колени и, целуя изображение Христа, сказал:
"Христос, прости мне... Я родился в век безбожный, и у меня много грехов. Гонимый, забываемый людьми, Сын Божий! Меня не учили Тебя любить! Я никогда не искал Тебя в храмах. Но я не научился еще не трепетать там, где я Тебя нахожу. И теперь один несчастный человек не посмел умереть от своего горя, видя Тебя пригвожденным ко Кресту. Он не веровал, но Ты спас его от зла. Если бы он уверовал, Ты бы его утешил"39.