Страница 52 из 57
И живот, и кожу, и кости, и нервы, и вены,
Эту сухую белую гниль, которая подбирается все ближе
И грызет мышиными зубами,
И превращает человека в отбросы и пугало для людей,
И разрушает тело как пузырчатая гниль,
И хватает тела мерзкими белыми губами,
Мерзкими сухими губами коросты
И всегда наступает, и не отступает никогда,
И всегда выигрывает, и никогда не теряет,
И идет до конца,
И превращает человека в ходячий труп,
Вот об этой-то проказе они говорили, а не о другой.
Об этой проказе они думали, не о другой.
О настоящей проказе, вовсе не шуточной.
Эту проказу он предпочел бы подхватить, а не другую.
Так вот, Я нахожу, что это тридцатикратно поражает.
Что это значит тридцатикратно Меня любить, что это тридцатикратная любовь.
Ну конечно, если бы Жуанвиль видел глазами души,
Что такое та проказа души,
Которую не зря мы называем смертным грехом,
Если бы глазами души он видел
Этот сухой гной души, который бесконечно ужасней,
Бесконечно безобразней, бесконечно пагубней,
Бесконечно опасней, бесконечно отвратительней,
Он сам сразу же понял бы, как его слова нелепы.
И что об этом даже вопрос не стоит. Но не все видят глазами души.
Я это понимало, говорит Бог, не все святые, таков Мой народ христианский,
В нем есть и грешники, они тоже нужны, так надо.
И все же это был хороший христианин, в общем, это был грешник, они тоже нужны в народе христианском.
Это был хороший француз, Жан, сир де Жуанвиль, барон святого Людовика. По крайней мере он говорил что думал.
[Я глотаю Мою боль]
Фарисеи улюлюкают тому, кто не захотел подхватить проказу.
Но святой и не улюлюкает и не возмущается.
Он слишком хорошо знает природу человека и слабость человека и ему просто больно.
Фарисеи улюлюкают этому человеку, который не хочет подхватить проказу.
Смотрите, как Святой, наоборот, говорит с ним ласково.
Твердо но ласково.
И эта твердость тем прочнее и Я в ней тем больше уверен и за нее спокоен, чем она ласковей.
Сердца грешников не берутся взломом.
Они не настолько чисты. Лишь Царство Небесное берется взломом.
Фарисеи травят человека, который не хочет подхватить проказу.
Смотрите, как Святой, наоборот, обращается с ним ласково.
Святой охвачен ужасной болью при этих словах грешника.
Но он вбирает в себя, глотает свою боль и страдает от нее сам, за себя, в себе.
И смотрите, как ласково он обращается с грешником.
Так вот Я, говорит Бог, на стороне святых, а вовсе не на стороне фарисеев.
И Я вбираю в Себя и глотаю Мою боль и страдаю от нее Сам, за Себя, в Себе,
И смотрите, как ласково Я говорю с грешником И как ласково Я обращаюсь с грешником.
[Чтобы быть любимым свободно, Я пожертвовал всем]
Спросите у отца, не лучшая ли минута
Та, когда сыновья начинают любить его как взрослые люди,
Его самого как человека,
Свободно,
Бескорыстно,
Спросите отца, чьи дети подрастают.
Спросите у отца, есть ли один счастливейший из всех миг
И не то ли это
Когда кончается покорность и сыновья, ставшие взрослыми людьми,
Любят его (относятся к нему), так сказать, со знанием дела,
Как человек человека,
Свободно,
Бескорыстно. Оценивают его.
Спросите у отца, знает ли он, что ничего не стоит
Человеческого взгляда, когда он скрещивается с человеческим взглядом.
А Я им отец, говорит Бог, и Я знаю удел человеческий.
Это Я его создал.
Я прошу у них не слишком многого. Я прошу только их сердце.
Когда Я получаю сердце, то нахожу, что эго хорошо. Я не привередлив.
Покорность всех рабов на свете не стоит одного хорошего взгляда свободного человека.
Вернее, покорность всех рабов на свете Мне противна и Я отдал бы все
За один хороший взгляд свободного человека,
За хорошее повиновение и нежность и преданность свободного человека,
За взгляд святого Людовика,
И даже за взгляд Жуанвиля,
Ведь Жуанвиль не такой святой, но такой же свободный (И такой же христианин).
И он так же бескорыстен.
И Мой сын умер и за Жуанвиля тоже.
Этой свободе, этой бескорыстности Я пожертвовал всем, говорит Бог,
Этому желанию быть любимым свободными людьми,
Свободно,
Бескорыстно,
Настоящими людьми, мужественными, взрослыми, твердыми.
Благородными, нежными, но нежностью твердой.
Чтобы добиться этой свободы, этой бескорыстности, Я пожертвовал всем,
Чтобы сотворить эту свободу, эту бескорыстность,
Чтобы дать толчок этой свободе, этой бескорыстности. Чтобы научить его свободе.
[Суд: открытие вечности вновь]
Весь Ветхий Завет есть знак, образ, в целом и в подробностях,
Очень верный, очень точный,
(Он прямо обратный, точно обратный),
Нового Завета, в целом и в подробностях.
В Ветхом Завете творение на пороге,
В начале, в начале мира.
А в Новом Завете суд в конце.
Суд, который есть прямая противоположность творению,
Противовес, прямое анти-творение.
Ведь в творении Я создал мир,
(Временный)
А в суде Я его разрушаю.
Так суд прямо противоположен творению и его уравновешивает.
Он то, что можно поставить, что стоит напротив творения.
Я разрезал время в вечности, говорит Бог.
Время и мир времени.
Творение было началом, а суд станет концом.
Времени (Мира времени).
Это точная симметрия, равновесие.
Что Я открыл, Я закрою.
В день творения (шесть дней) Я открыл некий мир (Впрочем, это известно)
(Вы об этом знаете, разговоров было достаточно).
И в первый час первого из шести дней творения Я начал некую историю,
А в день суда Я ее закрою. И весь Ветхий Завет идет от суда, который Я положил, — творить.
А весь Новый Завет идет к суду, который Я положу, — судить.
Так Ветхий Завет симметричен Новому.
И (противовесом) уравновешивает Новый.
И весь Ветхий Завет идет от творения.
А весь Новый Завет идет к суду.
И в Ветхом Завете Рай в начале.
И это земной Рай.
Но в Новом Завете рай в конце.
И говорю вам, это рай небесный.
И весь Ветхий Завет идет к Иоанну Крестителю и к Иисусу.
Но весь Новый Завет идет от Иисуса.
Это как прекрасный свод, поднимающийся с двух сторон к замку свода.
И Иисус есть замок свода. Таков свод этого нефа.
А камень, поднимающийся по изгибу нефа,
Определяющий, очерчивающий, заранее и постепенно, изгиб свода,
Образующий изгиб свода,
Камень поднимается снизу смело,
И верно, и надежно,
Твердо и без всяких опасений,
Потому что, поднимаясь, отлично знает,
Что найдет замок свода точно на месте встречи,
На точном пересечении, на священном скрещении, и замок свода — это Иисус.
И весь свод держит и несет и поднимает и поддерживает замок,
Как огромное круглое плечо, что без шеи поддерживает единую голову, но единый замок,
Замок венчающий,
Тоже единый поддерживает один весь свод и все целое.
[…]
Но открывается парадный двор и строения замка. И красивая лестница и четырехугольные стены. Так у Нового Завета есть еще одно измерение.
Ибо Ветхий Завет — это линия.
Но Новый Завет покрывает поверхность.
[…]
И творение было в каком-то смысле открытием времени и в каком-то смысле закрытием вечности.
А суд будет как раз закрытием времени
И полным и окончательным
Открытием вечности вновь.
[Самое прекрасное]
Не знаю ничего столь прекрасного в целом мире, говорит Бог,
Как пухлощекий ребенок, смелый как паж,
Робкий как ангел,
Он говорит двадцать раз здравствуйте, двадцать раз до свиданья и при этом прыгает.
И смеется и играет.
Одного раза ему мало. Ему не хватает. Это не опасно.
Им это нужно, говорить здравствуйте и до свиданья. Им всегда мало.
Потому что для них двадцатый раз как первый. Они считают как Я.
Вот так Я считаю часы.
И потому вся вечность и все время
(Как) мгновение у Меня на ладони.
Нет ничего столь прекрасного, как ребенок, когда он засыпает, читая молитву, говорит Бог.
Говорю вам, нет ничего столь прекрасного в мире.
Я никогда не видел столь прекрасного в мире.
А ведь Я видел красоты мира.
И Я их знаю. Мое творение набито красотами.
Мое творение набито чудесами.
Их столько, что не знаешь куда их девать.
Я видел миллионы и миллионы звезд у Себя под ногами, как песок морской.
Я видел дни, пылающие как языки огня.
Летние дни июня, июля и августа.
Я видел зимние вечера, распростертые плащом.
Я видел летние вечера, спокойные и тихие, как нисхождение рая,
Усыпанные звездами.
Я видел берега Мёза и церкви, Мои дома.
И Париж и Реймс и Руан и соборы, Мои дворцы и Мой замки.
Такие прекрасные, что Я бы их взял на небо.
Я видел столицу королевства и Рим, столицу мира христианского.