Страница 88 из 150
………………………………………
Его ужъ н?тъ. Главой безпечной
Отъ шума жизни скоротечной,
Изъ міра, гд? все прахъ и дымъ,
Въ міръ лучшій, въ лоно жизни в?чной
Онъ перелегъ. Но лиры звонъ
Намъ навсегда оставилъ онъ.
Дельвигъ писалъ немного и печаталъ еще мен?е; но каждое произведеніе его дышетъ зр?лостью поэтической мечты и докончанностью классической отд?лки. Его подражанія древнимъ, бол?е ч?мъ вс? Русскіе переводы и подражанія, проникнуты духомъ древней простоты, Греческою чувствительностью къ пластической красот?, и древнею, д?тскою любовью къ чистымъ идеаламъ чувственнаго совершенства. Но та поэзія, которою исполнены Русскія п?сни Дельвига, ближе къ Русскому сердцу; въ этихъ п?сняхъ отзывается гармоническимъ отголоскомъ задумчивая грусть и поэтическая простота нашихъ Русскихъ мелодій. Выписываемъ, въ доказательство, одну изъ п?сенъ Дельвига, напечатанныхъ въ посл?днихъ С?верныхъ Цв?тахъ, которая принадлежитъ къ числу лучшихъ его п?сенъ:
Какъ за р?ченькой слободушка стоитъ;
По слободк? той дороженька б?житъ;
Путь дорожка широка, да не длинна;
Разб?гается въ дв? стороны она:
Какъ на л?во – на кладбище къ мертвецамъ;
А на право – къ Закавказскимъ молодцамъ.
Грустно было провожать мн?, молодой,
Двухъ родимыхъ и по той и по другой!
Обручальника по л?вой проводя,
Съ плачемъ матерью землей покрыла я;
А налетный другъ у?халъ по другой,
На прощанье мн? кивнувши головой.
Оц?нить безпристрастно и подробно стихотворенія Дельвига, – была бы не маловажная услуга Русской литератур?, и это одна изъ лучшихъ задачъ, предстоящихъ нашимъ критикамъ.
Пов?сть Батюшкова, напечатанная въ С?верныхъ Цв?тахъ, отличается его обыкновенною звучностью и чистотою языка. Стихи Дмитріева также напомнили намъ живо его прежнюю поэзію; прочтя ихъ, кто не повторитъ вм?ст? съ Жуковскимъ:
Н?тъ, не прошла, п?вецъ нашъ в?чно юный,
Твоя пора: твой геній бодръ и св?жъ;
Ты пробудилъ давно молчавши струны, –
И звуки насъ пл?нили т? жъ.
Этотъ Отв?тъ Жуковскаго исполненъ самыхъ св?жихъ красотъ, самаго поэтическаго чувства и самаго трогательнаго воспоминанія.
Къ названному нами присовокупимъ еще: Сраженіе съ Зм?ем , переводъ Жуковскаго изъ Шиллера; А. А. Дельвигу , Языкова; Моцартъ и Сальери , Пушкина; До свиданія , Кн. Вяземскаго; – и вотъ лучшія украшенія С?верныхъ Цв?товъ нын?шняго года, богатыхъ еще многими прекрасными стихами и прозою. Вообще, появленіе ихъ можно поставить въ число самыхъ зам?чательныхъ событій текущей литературы.
Горе отъ ума – на Московскомъ театр?.
(1832).
Въ конц? прошедшаго года поставлена на Московскій театръ изв?стная комедія покойнаго А. С. Грибо?дова: Горе отъ ума, и не смотря на то, что актеры играли дурно и ни одинъ изъ нихъ, не исключая даже г. Щепкина, не понялъ своей роли; не смотря на то, что комедія была уже давно знакома большей части зрителей, ибо н?тъ у?зда въ Европейской Россіи, н?тъ армейскаго полка, гд? бы ее не знали наизусть; не смотря на то, что она не им?етъ собственно драматическихъ и театральныхъ достоинствъ, и лучше въ простомъ чтеніи, ч?мъ на сцен?; не смотря на то, наконецъ, что Московская публика вид?ла въ ней собственную свою каррикатуру, – театръ былъ почти полонъ въ продолженіе трехъ или четырехъ разъ ея представленья. Доказываетъ ли это безпристрастіе Московской публики? Или наша насм?шливость сильн?е нашего самолюбія? Или, можетъ быть, мы смотр?ли на сцену съ такимъ же добрымъ простодушіемъ, съ какимъ изв?стная обезьяна, глядясь въ зеркало, говорила медв?дю:
Смотри ка, Мишенька: что это тамъ за рожа?
Правда, оригиналы т?хъ портретовъ, которые начерталъ Грибо?довъ, уже давно не составляютъ большинства Московскаго общества, и хотя они созданы и воспитаны Москвою, но уже сама Москва смотритъ на нихъ, какъ на р?дкость, какъ на любопытныя развалины другаго міра. Но главный характеръ Московскаго общества вообще – не перем?нился. Философія Фамусова и теперь еще кружитъ намъ головы56; мы и теперь, также какъ въ его время, хлопочемъ и суетимся изъ ничего; кланяемся и унижаемся безкорыстно и только изъ удовольствія кланяться; ведемъ жизнь безъ ц?ли, безъ смысла; сходимся съ людьми безъ участія, расходимся безъ сожал?нія; ищемъ наслажденій минутныхъ, и не ум?емъ наслаждаться. И теперь, также какъ при Фамусов?, домы наши равно открыты для вс?хъ: для зв?ныхъ и незваныхъ, для честныхъ и для подлецовъ. Связи наши составляются не сходствомъ мн?ній, не сообразностью характеровъ, не одинакою ц?лью въ жизни, и даже не сходствомъ нравственныхъ правилъ; ко всему этому мы совершенно равнодушны. Случай насъ сводитъ, случай разводитъ, и снова сближаетъ, безъ всякихъ посл?дствій, безъ всякаго значенія.
Эта пустота жизни, это равнодушіе ко всему нравственному, это отсутствіе всякаго мн?нія и вм?ст? боязнь пересудовъ, эти ничтожныя отношенія, которыя истощаютъ челов?ка по мелочамъ и д?лаютъ его неспособнымъ ко всему стройно д?льному, ко всему возвышенному и достойному труда: жить , – все это даетъ Московскому обществу совершенно особенный характеръ, составляющій середину между у?зднымъ кумовствомъ и безвкусіемъ, и столичною искательностью и роскошью. Конечно, есть исключенія, и, можетъ быть, ихъ больше, ч?мъ сколько могутъ зам?тить проходящіе: есть общества счастливо отборныя, заботливо охраняющія себя отъ ихъ окружающей см?шенности и душнаго ничтожества; есть люди, которые въ кругу тихихъ семейныхъ отношеній, посреди безкорыстныхъ гражданскихъ обязанностей, развиваютъ чувства возвышенныя вм?ст? съ правилами твердыми и благородными; есть люди, постигшіе возможность ц?ли высокой посреди всеобщей пустоты и плоскости; люди, ум?ющіе создавать себ? наслажденія просв?щенныя и роскошествовать съ утонченностью и вкусомъ; но эти люди, эти общества далеко не составляютъ большинства; и если бы они захот?ли принять на себя безполезную и молодо странную откровенность Чацкаго , то, также какъ онъ, явились бы пугалищемъ собраній, существомъ несноснымъ, неприличнымъ и сумасшедшимъ.
Однако и самыя исключенія, находящіяся въ безпрестанной борьб? съ большинствомъ, не могутъ совершенно охраниться отъ его заразительности, и невольно, бол?е или мен?е, разд?ляютъ его недостатки. Такъ почти н?тъ дома въ Москв?, который бы ч?мъ нибудь не обнаружилъ просв?щенному иностранцу нашей недообразованности, и если не въ гостиной, не въ кабинет?, то хотя въ прихожей найдетъ онъ какое нибудь разногласіе съ Европейскимъ бытомъ и согласіе съ бытомъ Московскимъ.
Естественно, что это им?етъ вліяніе и на самого хозяина; и потому совершенно справедливо, что
На вс?хъ Московскихъ есть особый отпечатокъ.
Вотъ въ чемъ состоитъ главная мысль комедіи Грибо?дова, мысль, выраженная сильно, живо и съ прелестью поразительной истины. Каждое слово остается въ памяти неизгладимо; каждый портретъ приростаетъ къ лицу оригинала неотъемлемо; каждый стихъ носитъ клеймо правды и кипитъ огнемъ негодованія, знакомаго одному таланту.
Но есть въ той же комедіи другая мысль, которая, по моему мн?нію, если не противор?читъ господствующей, то по крайней м?р? доказываетъ, что авторъ судилъ о Москв? бол?е какъ свид?тель , страстно взволнованный, нежели какъ судья , равнодушно мыслящій, и ум?ющій, даже осуждая, отличать хорошее отъ дурнаго. Можетъ быть, это не вредитъ произведенію искусства, не вредитъ истин? художественной; но вредитъ истин? практической и нравственной. Мысль, о которой я говорю, заключается въ негодованіи автора на нашу любовь къ иностранному. Правда, эта любовь часто доходитъ до см?шнаго и безсмысленнаго; дурно направленная, она часто м?шаетъ нашему собственному развитію; но злоупотребленія вещи не уничтожаютъ ея достоинства. Правда, мы см?шны, подражая иностранцамъ, – но только потому, что подражаемъ неловко и невполн?; что изъ подъ Европейскаго фрака выглядываетъ остатокъ Русскаго кафтана, и что, обривши бороду, мы еще не умыли лица. Но странность нашей подражательности пройдетъ при большемъ распространеніи просв?щенія; а просв?щеніе у насъ распространиться не можетъ иначе, какъ вм?ст? съ распространеніемъ иностраннаго образа жизни, иностраннаго платья, иностранныхъ обычаевъ, которые сближаютъ насъ съ Европою физически , и, сл?довательно, способствуютъ и къ нашему нравственному и просв?щенному сближенію.