Страница 104 из 150
О воспитаніи д?тей въ дух? Христіанскаго благочестія .
Москва. Тип. Авг. Семена.
Эта книга, перед?ланная съ Н?мецкаго, заключаетъ въ себ? весьма много полезныхъ наставленій, сказанныхъ хорошимъ, чистымъ и правильнымъ языкомъ. В?роятно, это только введетъ въ бол?е полное изложеніе науки воспитанія; ибо общія истины, выраженныя зд?сь, тогда только получатъ настоящую ц?ну, когда будутъ соединены съ зам?чаніями практическими, могущими указать путь къ достиженію ц?ли, зд?сь обозначенной. Лучшее средство – сд?лать хорошій сов?тъ небезполезнымъ, заключается въ томъ, чтобы дать возможность его исполнить.
Фаустъ, трагедія, соч. Гёте. Переводъ первой и изложеніе второй части. Ж. Вронченко. 1844 г . Въ привил. тип. Фишера. С. Петербургъ.
Удивительно, сколько жизни въ геніальномъ созданіи! Фаустъ – полу романъ, полу трагедія, полу философская диссертація, полу волшебная сказка, полу аллегорія, полу правда, полу мысль, полу мечта, полу музыка, но всего мен?е театральное зр?лище; не смотря на то, однако, въ 1829 году былъ поставленъ Тикомъ на Дрезденскій театръ. Вс? думали тогда, что Фаустъ будетъ убитъ сценою, – и ошиблись. Д?йствіе, которое онъ произвелъ на театр?, еще усилило то впечатл?ніе, которое онъ производитъ въ чтеніи. Теперь произведенъ надъ нимъ другой опытъ: Фаустъ, не переводимый Фаустъ, – явился въ Русскомъ перевод?, буквально в?рномъ, но далеко не поэтически в?рномъ. Мы думали: Фаустъ безъ поэзіи языка – то же, что красавица безъ молодости; мы начали читать его съ этимъ предуб?жденіемъ: первыя страницы были невыносимы; почти каждое слово, напоминая подлинникъ, т?мъ непріятн?е оскорбляло наше воспоминаніе. И что же? Когда мы прочли н?сколько сценъ, то уже не могли бол?е оторваться отъ книги. Внутренняя поэзія Фауста овлад?ла воображеніемъ нашимъ, и этотъ бл?дный, но сов?стливо точный и удивительно в?рный по смыслу переводъ произвелъ на насъ почти такое же д?йствіе, какое могло бы произвести перечитываніе оригинала.
Мы благодаримъ г. Вронченка за это наслажденіе; благодаримъ его и за то, что онъ не исказилъ смысла фальшивою подд?лкою, но съ дов?ренностію къ внутренней сил? геніальной мысли и съ самоотверженіемъ автора, достойнымъ уваженія, предпочелъ безцв?тность стиха ложному колориту.
Первая часть Фауста переведена вполн?; вторая – изложена только въ сущности; къ об?имъ частямъ приложенъ общій обзоръ.
Любопытно вид?ть, какое д?йствіе произведетъ Фаустъ на нашу словесность. Конечно, онъ не совс?мъ новость, потому что большей части образованныхъ читателей онъ изв?стенъ въ оригинал?. Однако же, вс?мъ незнавшимъ по Н?мецки онъ былъ незнакомъ, потому, что Французскіе переводы не даютъ объ немъ никакого понятія. Говорятъ, есть превосходный переводъ на Англійскій языкъ; но намъ не случалось его вид?ть. Впрочемъ и то правда, что произведеніе геніальное чужой словесности, хотя и знакомое намъ на чужомъ язык?, совс?мъ иначе д?йствуетъ на литературную образованность нашу, когда явится въ одежд? нашего роднаго слова. Даже и то не остается безъ полезнаго д?йствія, когда мы зам?чаемъ слабость перевода, и какъ и почему наше слово еще не доросло до н?которыхъ значеній.
Кажется, однако, что огромное, изумительное вліяніе, которое им?лъ Фаустъ на литературу Европейскую, не вполн? можно отнести къ его поэтическому и философскому достоинству. Значительная часть силы его заключалась въ его современности. Онъ выражалъ минуту перехода Европейской образованности отъ вліянія Французскаго къ вліянію Н?мецкому. Фаустъ – рождающійся 19 в?къ. Онъ также Н?мецъ, какъ Кандидъ былъ Французъ, Гамлетъ – Англичанинъ, Донъ Жуанъ – Испано Итальянецъ. Онъ могъ вм?стить въ себ? значеніе всечелов?ческое потому, что въ этотъ часъ Европейской жизни таково было значеніе жизни Германской: мысль отвлеченная, требующая борьбы и волненій жизни; жизнь взволнованная, разногласная, требующая согласія и значенія мысли.
Въ обзор? переводчика, написанномъ весьма остроумно и обнаруживающемъ глубокое изученіе своего предмета, мы отличимъ дв? части. Все, что сказано имъ о первой части Фауста, кажется намъ д?льнымъ и справедливыми, но въ своихъ объясненіяхъ второй части, мы думаемъ, авторъ не совс?мъ былъ в?ренъ своей собственной теоріи: судить о мысли художественнаго произведенія по даннымъ, въ немъ самомъ заключающимся, а не по догадкамъ, извн? къ нему прилагаемымъ. „Какая польза, – говоритъ онъ, – узнавать, чт? гд? авторъ сказать хот?лъ, если онъ не сказалъ того д?йствительно? – Передъ нами лежитъ его произведеніе въ томъ вид?, какъ оно было написано и окончательно выправлено”.
„Мы, – говоритъ онъ въ другомъ м?ст?, – ставимъ Гёте по уму и таланту выше вс?хъ его толковниковъ и потому решаемся в?рить не имъ, а самому Гёте, то есть, вид?ть въ Фауст? только то, что д?йствительно и явственно въ немъ находится – вид?ть не мен?е того, но и не бол?е. Такъ, съ безпристрастными читателями, пройдемъ мы об? части піесы строго придерживаясь текста, отнюдь не позволяя себ? никакихъ пополнительныхъ подразум?ній”.
Еще въ другомъ м?ст? также говоритъ онъ прекрасно о перетолкованіяхъ и подразум?ніяхъ: „Посредствомъ подразум?нія изъ всего на св?т? можно вывесть всё, что кому угодно. Пусть кто нибудь возметъ хоть сказку о Бов? Королевич?, да станетъ поступать, какъ толковники поступаютъ съ Фаустомъ, то есть, прямой и естественный смыслъ любаго м?ста почитать за грубую наружную оболочку мысли; подъ этою оболочкою подразум?вать, смотря по надобности, тотъ или другой смыслъ отдаленный, переносный; придумывать, наконецъ, важное значеніе для каждаго слова, хотя бы то слово было, видимо, поставлено только для круглоты оборота, н?тъ сомн?нія, что изъ Бовы Королевича выйдетъ подтвержденіе какой угодно философической системы!”
„На первый взглядъ кому либо можетъ показаться, что подразум?вательная символистика есть только игра, хотя пустая и безплодная, но, по крайней м?р?, безвредная. Пусть, скажутъ намъ, чудаки объясняютъ, что и какъ имъ вздумается; пусть, пожалуй, и Наполеона, сына Летиціи, принимаютъ за Аполлона, дитя св?та, а дв?надцать его маршаловъ за дв?надцать зодіакальныхъ знаковъ; пусть, словомъ сказать, дряхл?ющій умъ забавляется калейдоскопомъ мудрованія, какъ од?тин?вшійся старикъ т?шится постройкой карточныхъ домиковъ – зач?мъ м?шать его удовольствію? М?шать, конечно, не стоило бы труда, если бы игра оставалась при одномъ играющемъ; но происходитъ совс?мъ не то: кривые толки сбиваютъ съ толку публику, особенно же увлекаютъ младшую часть публики, всегда дов?рчивую, всегда прельщаемую таинственностію. Такимъ образомъ распространяется множество сужденій загадочныхъ; а предметъ сужденій не только не поясняется, но, напротивъ, затемняется въ самыхъ ясныхъ частяхъ своихъ”.
Не смотря однако на это возстаніе автора противъ подразум?ній, во второй части Фауста онъ хотя не видитъ т?хъ отвлеченныхъ мыслей, то философскихъ, то мистическихъ, которыя находили въ ней другіе толкователи, но за то не зам?чаетъ въ ней и того значенія, которое, очевидно, придавалъ ей самъ Гёте, таинственно хранившій ее какъ посл?днее зав?щаніе всей своей поэтически философской жизни. Если въ первой части Фауста переводчикъ признаетъ символическое изображеніе челов?ка вообще, а не какое нибудь опред?ленное, частное лицо, даже не Н?мца, а полнаго челов?ка, только въ Н?мецкомъ плать?, – то кажется, что по т?мъ же причинамъ не им?лъ онъ права вид?ть и во второй части одну Н?мецкую и художническую личность Гёте, вм?сто всеобщности челов?ка, или, по крайней м?р?, челов?ка нашего времени. Конечно, частныя впечатл?нія поэта не могли не связываться съ его общими мыслями: эти случайности жизни даютъ краску поэтической мечт?; это фольга, говоритъ Жанъ Поль, придающая блескъ и яркость безцв?тно прозрачной мысли. Но не одн? же случайности безъ мысли составляютъ поэзію Гёте, и особенно поэзію аллегорическую. Потому, мы благодарны г.
Вронченку за то, что онъ открываетъ намъ связь между н?которыми обстоятельствами въ жизни Гёте и его поэтическими изображеніями; это весьма любопытно и можете быть полезно въ психологическомъ и художественномъ отношеніи; но мы не можемъ согласиться съ нимъ, чтобы изображенія поэтическія ограничивались однимъ этимъ мелкимъ значеніемъ. Намъ кажется также не совс?мъ справедливымъ и то, что г. Вронченко, разбирая смыслъ второй части Фауста, не упомянулъ о разбор? эпизода Елены, сд?ланномъ г. Шевыревымъ и напечатанномъ въ первыхъ годахъ Московскаго В?стника. Разборъ г. Шевырева им?етъ ту важность, что Гёте, отдавая объ немъ отчетъ, самъ объявилъ, что Шевыревъ понялъ мысль его аллегоріи и ум?лъ присвоить себ?. Въ этомъ случа?, кажется, показаніе Гёте существенн?е всякихъ догадокъ, противъ которыхъ такъ сильно и такъ справедливо возстаетъ самъ г. Вронченко.