Иудейская война

Иоанн без колебания присягнул быть всегда верным народу, не выдавать врагам никакого решения или действия народа, а словом и делом содействовать сокрушению тех, которые взялись за оружие. Анан и его окружающие уверовали в его клятву и, отбросив всякое подозрение, позволяли ему отныне участвовать в их совещаниях. Мало того, они даже избрали его своим послом к зелотам для переговоров о прекращении распри. Ибо они прилагали все старания к тому, чтобы [279] не осквернять храм и не допускать убийства в нем никого из соотечественников.

14. Иоанн же, точно он присягнул в верности зелотам, а не их противникам, пришел к первым, стал среди них и произнес: «Уже не один раз я из-за вас подвергал себя опасностям, но не оставлял вас в неизвестности на счет того, что задумывала против вас партия Анана; ныне же я могу погибнуть вместе с вами, если сам Бог не придет вам на помощь. Анан не хочет выжидать больше: уговорив народ, он отправил послов к Веспасиану с просьбой прийти как можно скорее и захватить город в свои руки. На следующий день была объявлена жертва очищения для того, чтобы под предлогом богослужения или силой вторгнуться и вступить в битву с вами. А потому я не думаю, чтобы вы долго еще могли выдержать осаду или противостоять столь превосходным силам». К этому он прибавил еще: «Богу угодно было, чтобы я прислан был в качестве посредника для мирных переговоров; но эти переговоры Анан затеял только для того, чтобы напасть на вас врасплох. Вы должны поэтому для спасения своей жизни или просить пощады у осаждающих, или искать себе помощи извне. Те же, которые в случае поражения надеются еще на милость, те, вероятно, забыли о своих собственных грешках, или, быть может, они воображают, что за раскаянием виновных непременно должно последовать прощение потерпевших.

Но часто преступники при всем своем раскаянии остаются презренными, и жажда мщения оскорбленных, как только они получают власть в свои руки, делается еще сильнее. Во всяком случае, им всегда будут угрожать друзья и родственники убитых, точно так же и масса народа, которая сильно ожесточена против нарушения законов и ниспровержения легального порядка. Если бы даже одна часть и была склонна к прощению, то она исчезла бы в массе жаждущих мщения».

Глава четвертая

Идумеяне, призываемые зелотами, быстро являются в Иерусалим, но не будучи впущены, проводят ночь вне города. — Речь первосвященника Иешуи и ответная речь идумеянина Симона.

1. Такой коварной ложью он навел панику на всю толпу. Что именно он подразумевал под помощью извне, он хотя и не [280] решался высказывать ясно, но намекал на идумеян. Для того, чтобы разжигать еще вожаков зелотов каждого в отдельности, он представил им ложное описание жестокости Анана и прибавил, что его угрозы, главным образом, направлены лично против них. Эти вожаки были Элеазар, сын Симона, славившийся в особенности своей изобретательностью и умением осуществлять задуманное; далее Захария, сын Фалека, — оба из рода священников. Последние, услышав об угрожающей их собственной личности опасности и что, кроме того, партия Анана, чтобы завладеть высшей властью, хочет призвать себе на помощь римлян (и эта ложь была присовокуплена Иоанном), некоторое время находились в нерешительности насчет того, что им предпринять в столь короткий срок, оставшийся еще в их распоряжении. Они думали, что народ готовится уже к нападению и что близость осуществления этого намерения почти уже отрезала от них всякую внешнюю помощь, ибо еще прежде, чем кто-либо из их союзников узнает об их положении, оно может сделаться крайне опасным. Ввиду этого было решено призвать идумеян. Они написали им краткое письмо следующего содержания: «Анан обманывает народ и хочет предать столицу римлянам; они (зелоты — Ред.) сами, отделившиеся от него во имя спасения свободы, осаждены в храме.

Времени для спасения осталось мало. Если идумеяне не поспешат к ним на помощь, тогда они попадут в руки Анана и своих врагов, а город в руки римлян». Подробности о положении дел поручено было послам изложить на словах предводителям идумеян. Посольство состояло из двух лиц, опытных в подобных предприятиях, одаренных даром слова и силой убеждения и, что особенно важно, отличавшихся быстротой ног. Зелоты были уверены, что идумеяне скоро склонятся на их предложение, ибо это буйный, необузданный народ, всегда падкий к волнениям и переворотам, народ, которому стоит только сказать несколько слов, чтобы поставить его на вооруженную ногу, который идет на войну, точно на торжество. Требовалось только быстрое исполнение возложенного на послов поручения, а последние, оба носившие имя Анания, в этом отношении ничего больше желать не хотели. Таким образом, они вскоре прибыли к предводителям идумеян.

2. Содержание письма и устные сообщения послов произвели на них потрясающее впечатление: как бешеные они бегали в толпе и проповедовали войну. Еще прежде чем люди узнали, в чем дело, они уж были в полном сборе. Все [281] подняли оружие якобы за освобождение столицы и, выстроившись в числе около двадцати тысяч, они появились под стенами Иерусалима, имея во главе четырех предводителей: Иоанна и Иакова, сыновей Сосы, Симона, сына Кафлы, и Финеаса, сына Клусофа.

3. Отбытие послов осталось скрытым как от Анана, так и от стражи; но не то было с приходом идумеян. О нем Анан заранее узнал и запер поэтому перед ними ворота, а на стене расставил караульные посты. Однако он отнюдь не намеревался сейчас же вступить с ними в битву, а хотел, прежде чем прибегнуть к силе оружия, привлечь их на свою сторону добрыми словами. Старейший из первосвященников после Анана, Иешуа, взошел на башню, находившуюся на виду идумеян, и произнес: «Из всех бед, стрясшихся над нашим городом, ничто так не объяснимо, как то, что злым неизвестно, откуда каждый раз является помощь. Ведь вы именно хотите оказать поддержку отщепенцам против нас и прилетели сюда с такой готовностью, какую не проявили бы даже в том случае, если бы столица призвала бы вас на помощь против варваров. Если бы хоть ваше войско было похоже на тех людей, которые вас призвали, то я бы еще мог объяснить себе ваше усердие; ибо ничто так быстро не создает дружбы, как родство характеров.

Ваши же ополчения и ваши доспехи имеют такой доблестный вид, точно столица по всеобщему согласию созвала вас в качестве союзников против чужеземцев. Не насмешка ли судьбы, что целая нация связывается с шайкой злодеев? Уже давно представляется мне загадкой: что именно вас так быстро подняло на ноги? Должен же быть какой-нибудь веский повод, который заставил вас поднять оружие за разбойников против родственной вам нации. Мы слышали здесь что-то о римлянах и измене — эти именно слова были только что произнесены некоторыми из вас, заявившими с шумом, что они пришли для освобождения столицы. Но такой вымысел нас поражает больше, чем другие дерзости, проявленные теми гнусными людьми. Конечно, свободолюбивых по [282] природе своей людей, всегда готовых ополчиться из-за нее против внешнего врага, ничем другим нельзя было восстановить против нас, как тем, чтобы нас заклеймить именем предателей столь желанной свободы. Но вы же должны думать — от кого исходит эта клевета и против кого она направлена; вы должны искать подтверждения в общем положении вещей, а не верить голословному вымыслу. Что могло нас побудить теперь предаться римлянам, когда от нас всецело зависело или с самого начала не отпадать совсем, или сейчас же после отпадения вновь перейти на их сторону, когда страна кругом нас еще не была опустошена.

Но теперь, если бы мы и желали, нам было бы трудно помириться с римлянами, так как завоевание Галилеи сделало их гордыми, а преклониться перед ними теперь, когда они уже так близки, было бы для нас позором страшнее смерти. Я, правда, лично предпочел бы мир смерти. Однако раз война объявлена и находится в полном разгаре, я также охотно предпочитаю славную смерть жизни военнопленника. А кто же, говорят, тайно послал к римлянам? Одни ли мы, представители народа, или вместе с нами также и народ по общему решению? Если только мы, — то пусть же нам назовут друзей, которых мы послали, прислужников, способствовавших измене!