Страница 32 из 210
Для нас важен § 10, в котором говорится об императорской власти: «Der Kaiser als Alleinherrscher ist zugleich das geistliche Oberhaupt des Staates» [император как единодержавный правитель есть в то же время духовный глава государства (нем.)], что в русском переводе звучит так: «Император есть верховный правитель всего государства и глава Церкви». Если у Розенкампфа во всех параграфах, трактующих вопросы веры (§ 1–11), чувствуется некоторый налет протестантизма, то русский перевод ориентируется на традиции XVIII столетия и Акт о наследии престола Павла I [285].
В 1808 г. было издано сочинение М. М. Сперанского (1772–1839), тогдашнего личного статс–секретаря императора Александра I, под названием «Введение к уложению государственных законов» [286]. В этом законодательном проекте Русская Церковь не упоминается ни разу и вообще нет речи об отношениях государственной власти с теми церковными учреждениями, в руках которых находилось религиозное окормление большей части российских подданных. В 4–й главе «О разумении законов в правах подданных» русский народ подразделяется на три класса, но о духовенстве, которое уже в то время было довольно многочисленно, при этом нет ни слова. В своем проекте Сперанский полностью обходит молчанием Церковь и все, что с нею связано. Факт этот объяснить крайне трудно, тем более что сам Сперанский не был ни вольнодумцем, ни врагом Церкви.
Конституционный проект Н. Н. Новосильцева (1761–1836) от 1819 г. — «Государственная уставная грамота Российской империи» («La Charte Constitutionnelle de l’Empire de Russie») ясно определяет позицию российского императора по отношению к Церкви и взаимоотношения между государством и Церковью [287]. Статья 20 гласит: «Как верховной глава Греко–Российской Церкви, государь возводит во все достоинства духовной иерархии». Управление Церковью рассматривается в статье 45 О главном управлении духовных дел и народного просвещения. Другими словами, проект Новосильцева исходит из тогдашнего положения дел, т. е. существования так называемого Двойного министерства, созданного 17 октября 1817 г. Далее в статье 78 говорится: «Православная греко–российская вера пребудет навсегда господствующею верою империи, императора и всего императорского дома. Она непрестанно будет обращать на себя особенную попечительность правительства, без утеснения, однако ж, свободы всех прочих исповеданий. Различие христианских исповеданий не производит никаких различий в правах гражданских и политических». Согласно статье 79, духовенство всех вероисповеданий без исключения находится под «покровительством» и под «надзором» правительственных законов. Отсюда следует, что в проекте Новосильцева, несомненно, принят во внимание закон от 5 апреля 1797 г.
Автор называет императора «верховным главою Церкви» и требует «навсегда» принадлежности государя к православной вере.
При императоре Николае I (19 ноября 1825 г. — 18 февраля 1855 г.) [288] в 1832 г. была наконец произведена кодификация законов Российского государства — создан Свод законов Российской империи. Свод имел большое юридическое и практическое значение и для Русской Православной Церкви. Во–первых, он узаконил установившиеся отношения между государством и Церковью. В разделе «Основные законы», в 1–м томе Свода, уточнялось отношение русского императора как носителя самодержавной власти к господствующему вероисповеданию и к управлению Церкви. Церковное управление было четко выделено из общего комплекса государственного управления как особый институт, получавший свое законное основание. Во–вторых, в различных томах Свода фиксировались права и обязанности духовенства, которое рассматривалось как особое сословие.
Дадим краткий анализ новых Основных законов. Статья 41 содержит определение о принадлежности русского царя к восточно–православному вероисповеданию. Статья 40 объявляет Восточно–православную Церковь господствующей Церковью в Российской империи. Статья 41 опирается на «Духовный регламент», завещание Екатерины I 1727 г. и на закон от 5 апреля 1797 г. Для того чтобы у подданных не оставалось сомнений в том, что царь исповедует православную веру, закон предписывает священное коронование восходящего на престол государя через святое миропомазание по чину православной Церкви (ст. 35). Публичное (во всеуслышание) произнесение венчаемым монархом Никео–цареградского Символа веры (примечание к статье 36) и торжественное обещание, облеченное в форму молитвы, править и судить по заповедям Господним составляют основу обязанностей и прав императора по отношению к Церкви. Принципиальное значение имеет статья 42: «Император яко христианский государь есть верховный защитник и хранитель догматов господствующей веры и блюститель правоверия и всякого в Церкви святой благочиния». Это положение заимствовано непосредственно из «Духовного регламента». И только в примечании к этой статье читаем: «В сем смысле император в Акте о наследии престола 1797 г. апр. 5 именуется главою Церкви» [289].
Отсюда видно, что составители Свода законов от 1832 г. не решились придать известной формуле Павла I силу прямого закона: она приводится только в виде толкования одной из статей. Подобная формула в самом тексте закона, разумеется, четко определила бы положение императора «intra Еcclesiam» [внутри Церкви (лат.)] и «supra Еcclesiam» [над Церковью (лат.)] и устранила все неясности, но это было бы равнозначно провозглашению в России цезарепапизма, чего, конечно, никто не хотел. По–видимому, такого рода соображения и побудили М. М. Сперанского (возглавлявшего работу над Сводом законов. — Ред.) привести эту формулу 1797 г. только в качестве примечания. Впоследствии разъяснение этого вопроса доставило много затруднений специалистам по государственному и церковному праву.
Статья 45 гласит: «В управлении церковном самодержавная власть действует посредством Святейшего Правительствующего Синода, ею учрежденного». В отличие от прочих статей, которые касаются церковных дел, и от статьи 1 (о сущности российской императорской власти) мы находим здесь выражение «самодержавная власть», тогда как император в качестве носителя этой власти не упоминается, как того, казалось бы, требовала логика. Такая формулировка была выбрана на случай передачи трона по женской линии. Но, может быть, сыграло свою роль также то соображение, что выражение «глава Церкви» фигурировало не в самой статье 42, а лишь в примечании.
в) Положение Церкви, как оно было принято и санкционировано Сводом 1832 г., не воспринималось русским народным сознанием как окончательное. Для широких народных масс император по–прежнему оставался «царем», хотя уже и не в той мере, как «православный царь» допетровской Московской Руси.
Но о «богоугодной царской власти» говорили и писали не только националистически и монархически ориентированные политики, но и представители национально настроенных кругов просвещенного общества. Уже Н. М. Карамзин в своей «Записке о древней и новой России» (1811) старался объяснить императору Александру I значение «священной власти» монарха и показать ненормальность существовавших отношений между государством и Церковью [290]. Несколько более осторожен был граф С. С. Уваров, который в своей формуле «православие, самодержавие, народность» (1832), призванной определять характер народного образования, косвенным образом подчеркивал связь между императором и православной верой [291]. Точка зрения славянофилов по этому вопросу общеизвестна. О мнении церковной иерархии можно судить по словам Московского митрополита Филарета Дроздова († 1867): «Государь всю законность свою получает от церковного помазания… Государь, помазанный на царство, становится естественным и природным защитником Церкви… Бог, по образу Своего небесного Единоначалия, устроил на земле царя; по образу Своего Вседержительства — царя самодержавного» [292]. «Для народа, составляющего православную Церковь, — писал М. Н.
Катков вскоре после вступления на престол Александра III, — русский царь — предмет не просто почтения, на которое имеет право всякая законная власть, но священного чувства в силу его значения в домостроительстве (икономии. — И. С.) Церкви». Но в то же время Катков был убежден, что власть русского царя ограничена вследствие его связи с православной Церковью и ответственности перед Богом [293]. Подобным же образом высказывался И. С. Аксаков, хотя он с большим неодобрением относился к вмешательству государственной власти в церковное управление. И для него царь являлся лицом священным, «царем–помазанником», связь которого с народом основана на общей вере. Поэтому, по мнению Аксакова, невозможно, чтобы инаковерующий, например немец–протестант, стал бы российским самодержцем [294]. В. В. Розанов пишет: «Провиденциальный характер имеет власть монарха, концентрирующая в себе смысл истории. Отсюда взгляд на него как на помазанника Божия, представление о власти его как о милости, от Бога полученной» [295]. Ф. М. Достоевский в своем «Дневнике писателя» замечает: «Русские — это дети Церкви… а царь — их отец… Тут идея глубокая и оригинальнейшая, тут организм, живой и могучий, организм народа, слиянного со своим царем воедино… Идея же эта есть сила…