Страница 103 из 151
Религиозный патриотизм заставлял цезаря относиться с презрением к иноземным верованиям. Он делал все, чтобы ослабить их влияние на римлян и вернуть народ к добрым старым временам. По желанию Августа поэты вновь стали обращаться к мифам. Овидий пересказывал их в книге «Метаморфозы» и посвятил народным праздникам большую поэму.
Таким образом, каждое мероприятие Августа являлось составной частью его главной задачи: создать иллюзию возвращения к республике и «обычаю отцов», укрепляя при этом собственную единоличную власть [15].
Этот замысел натолкнулся, однако, на препятствие, созданное самим цезарем. Запрещая строить храмы Исиды в Риме, он исходил из принципа, что у каждого народа должны быть и свои божества. Но в таком случае разноплеменная империя лишалась объединяющего начала.
Римское гражданство уравняло в правах миллионы людей, а эллинистический космополитизм взрастил в них веру в единство человеческого рода. Мировая держава дала им общий порядок и связала их жизненные интересы. Но где же было найти духовное основание этой общности? Кто Отец человеческого братства? Вера в Олимп оказалась недостаточно сильной, к тому же она не стала всеобщей.
В поисках единой идеологии, которая стояла бы над всеми религиями империи, Октавиан довольно скоро нашел решение, подсказанное его исключительной ролью как главы государства. Он последовал примеру Александра и его преемников.
Установить в Риме культ императора было старой мечтой цезарианцев. Еще Антоний обоготворял Юлия Цезаря, а потом и сам объявил себя потомком Геракла и воплощением Диониса [16]. Поражение при Акции разрушило все планы Антония, но зато Август вполне преуспел на этом пути. Он наверняка отдавал себе отчет в том, что настоящим монархом может быть только личность, окруженная сверхъестественным ореолом. Иными словами, введение собственного культа явилось для Октавиана неизбежным этапом в достижении тотального самодержавия.
Как и Антоний, он начал с Юлия Цезаря, тени которого после Перузинской войны он принес в жертву 300 человек. На месте кремации диктатора Октавиан велел воздвигнуть храм. А новое святилище Венеры, «праматери» рода Юлиев, напоминало уже и об его, Августа, происхождении. Он щедро одарил храм Аполлона Актийского, которого называл «своим отцом». Император пересмотрел все книги Сивиллы, пророчицы Аполлона, и из сотен свитков оставил лишь немногие, прочие же приказал сжечь как подложные [17]. В своем выборе он, вероятно, исходил из того, насколько тексты соответствуют его собственным планам.
В 29 году появились уже первые храмы, посвященные гению здравствующего императора. Как всегда, Август действовал с оглядкой, прикидываясь, что уступает воле народа. Сначала алтари ему воздвигали не в Риме, а в восточных провинциях, где издавна привыкли к поклонению монархам [18]. Прошло немного времени, и египетские жрецы услужливо обосновали теорию божественности цезаря. Даже в Иудее, к великому возмущению народа, Ирод выстроил два храма богу Августу.
Не желая отделять себя от идеи римского государства, цезарь приказал, чтобы каждый храм в его честь был посвящен и Риму, то есть его богине-покровительнице Роме [19].
Вслед за этим начали насаждать императорский культ и в частных домах. В каждой римской семье рядом с Ларами и Пенатами появились бюсты Августа. Перед ними воскуряли фимиам, к ним же обращались с молитвой.
Победа была полной. Отныне все подвластные Риму народы получили общий объект поклонения. Во славу принцепса как бога слагали гимны, его изображали в позе и одеянии самого Юпитера.
И не только толпа, но и просвещенные люди с восторгом принимали новый культ. Они верили в таинственную власть, которую боги даровали «спасителю мира». Явление его силы было для них явлением Божества. Гораций, забыв свои «республиканские грехи», писал Августу славословия. Он говорил, что раньше героев причисляли к богам после смерти, Август же заслуживает большего.
Только тебя одного спешим мы почтить и при жизни Ставим тебе алтари, чтобы клясться тобою как богом, Веря — ничто не взойдет тебе равного и не всходило [20].
Сам Август делал вид, что остается в стороне, что нехотя принимает дань поклонения. Вергилий должен был увещевать его, чтобы он привыкал к этому поклонению. Ведь именно он даровал мир народам и основал Сатурново царство.
Нам бог спокойствие это доставил, Ибо он бог для меня, и навек, — алтарь его часто Кровью будет поить ягненок из наших овчарен [21].
Поэт уже больше не возвращался к мысли, что за эпохой процветания последуют века упадка. Он уверовал в мировую миссию Рима и Августа: вселенское здание империи пребудет нерушимо, как скала Капитолия [22].
Многие поколения шли к этой цели. История Рима в глазах Вергилия стала приобретать черты, родственные библейской. Он отказывался видеть в ней простую цепь событий, но усматривал провиденциальный смысл. С того момента, когда Эней, спасая отца и родные реликвии, совершил «исход» из Трои, боги начали подготавливать вечный общечеловеческий порядок, основанный на праве и справедливости.
Изобразить эту предысторию Августа, своего рода «ветхий завет» его божественного правления, Вергилий задумал в «Энеиде», грандиозной эпопее, которая была призвана возвеличить «мужество и благочестие» римлянина. Его герой — любимец богов; сама Сивилла открывает ему тайны загробного мира. Август лишь завершил то, что начал Эней. Он примирил и объединил нации и дал им единое божество.
Наивный идеалист, Вергилий не видел подлинной природы принципата. Меньше всего его можно назвать придворным льстецом. Он готов был признать, что тайна судьбы цезаря воистину связана с божественной Тайной. В пользу этого говорила и сама древняя вера отцов, видевшая во всем проявления высшего Нумена.
Признание культа Августа такими людьми, как Гораций и Вергилий, было величайшим триумфом абсолютизма, ибо отныне Кесарь завладел совестью и верой людей. Он оттеснил богов и занял их место в сердцах…
Подобно Энею, герою Вергилия, языческий мир изведал много скитаний. Он преклонялся перед природными силами: искал Божество в загадочном хороводе звезд, в шумящих волнах моря, в заснеженных вершинах гор. Человек открывал духовные измерения, отрекался от плоти, уходил в себя, жаждал добра и правды. За множеством богов и духов он угадывал присутствие Единого, старался найти истинный, угодный Ему строй жизни. Многое было достигнуто. Позади мудрые жрецы Египта и греческие мистагоги, реформаторы и пророки, Будда и Заратустра, Гераклит и Платон. И вот трагический провал: порабощение духа, апогей идолопоклонства, взрыв темных страстей, слепота. Все псалмы, воздыхания, молитвы и гимны вылились в дикий тысячеустый рев: Ave Caesar!..
Мы, люди XX века, без особых усилий можем представить себе эту одержимость человекобогом. Но хочется верить, что и тогда не все пали жертвой массового безумия. И есть глухие намеки, указывающие на наличие оппозиции.
В самом деле, почему цезарю под конец жизни приходилось ссылать поэтов и конфисковывать неугодные ему книги? Для чего был издан закон против памфлетистов? [23] Значит, кого-то уже начинало тошнить от безудержных славословий. Не закралось ли сомнение в душу самого Вергилия? Вряд ли только взыскательность художника побудила его завещать, чтобы «Энеиду» предали огню. По-видимому, тайная тревога и недовольство стали мучить и его — поэта, отдавшего свой гений самодержцу.
Август, чувствуя неблагополучие, всеми мерами силился подавить подобные колебания. Он взял на вооружение идею Вергилия о «новой эре» и положил ее в основу «Вековых игр», которые торжественно отпраздновал летом 17 года до н. э.
Игры были устроены якобы по указанию Сивиллиных книг [24]. Ночные процессии, молебствия богиням Судьбы и Матери-Земле — все должно было говорить о бесконечности царства, созданного «спасителем-богом». Он — орудие Рока, обновитель Вселенной, вернувший Риму древнее благочестие. Немеркнущая слава Августовой столицы была воспета в гимне Горация, специально заказанном к играм:
В день, когда завет повелел Сивиллы
Хору чистых дев и подростков юных
Воспевать богов, под покровом коих
Град семихолмный!
Ты, о Солнце, ты, что даешь и прячешь
День, — иным и тем же рождаясь снова,
О, не знай вовек ничего славнее
Города Рима… [25]
Рим, давший народам право, спаявший воедино Восток и Запад, предвестник человечества, казалось, осуществил то, чего не
достиг Александр Великий. Эту идею мирового «согласия» не отвергнет и Церковь, она освятит ее, признав объединяющую роль «вечного города». Однако для христианства средоточием единения станет благовестие Любви, тогда как языческий Рим строил его на культе Кесаря. Гораций писал: