Страница 2 из 4
Источники финансирования масштабных замыслов Илиодора, видимо, находились в столице. В одной из своих речей иеромонах так описывает отношения с "сильными мира сего": "Меня вызывали в Москву и Санкт-Петербург! Там я бывал у высоких особ, князей и графов, но не церемонился, когда садился за обед, а они не крестили лба, я их спрашивал: "не язычники ли они?" Великосветских графинь учил вставать перед священником, скидать перчатки и целовать руку" [11].
Можно с высокой степенью уверенности предположить, что с такими харизматическими способностями и связями ему не составляло труда потребовать все необходимое для собственной обители. Сам иеромонах был подчеркнуто аскетичен. Его келья состояла из трех небольших комнат с весьма скромной обстановкой: стол, два стула, лежанка, книги. Конечно, он никогда не называл имен своих благодетелей, предпочитая говорить о всенародной любви к его делу.
Действительно, проповеди монаха постепенно привлекли толпы жителей. Используя бесплатный труд паломников, он выстроил неприступную крепость. Во дворе монастыря Илиодор велел вырыть катакомбы, чтобы укрыться под землей по примеру древних христиан. Ходы вели под храм и остальные корпуса. Одни усыпальницы были рассчитаны на 5000 человек (включая сюда в награду и самих пещерокопателей). Над заполненной нишей усыпальницы писали имя захороненного и вешали лампаду, поддерживая "неугасимый огонь". Подземелья обкладывались кирпичом, под потолком делались своды. Планы их держались в секрете.
Скорее всего Илиодор созидал свой духовный центр, копируя отдельные детали жизни древних монастырей Афона, Киевских пещерных обителей и Святогорья. И все-таки в основе идейного замысла его зодчества - не монастырь, а крепость, способная выдержать осаду. Конечно, традиционно обители средневековья выполняли и функции защиты от внешних врагов, но царицынская фортеция с ее конспирацией была скорее символом борьбы с врагами внутренними. Досаждая властям своими бесконечными конфликтами с "миром", Илиодор неоднократно отсиживался за ее стенами от полиции. Однако мы полагаем, что замысел его обители, ее "духовного стиля" состоял в создании у паствы особого настроения, именуемого "осажденной крепостью", которая противостоит "погибающему миру". На службу этой идее в монастыре было поставлено все.
На 1911 г. в братии числилось 3 иеромонаха, хор певчих из 10 послушников, 4-5 монахов. Илиодор ввел общее пение на службах, объяснял народу значение священнодействий. На богослужения, особенно праздничные, приходили до десятка тысяч православных. Литургия длилась до 4 часов (в два раза дольше обычного), но и после нее не уходили, слушали Илиодора и шли к выходу с пением тропарей. "Службы церковные им обставляются настолько торжественно - пишет "союзническая" газета, - что во время этих служб люди забывают, где они находятся, на небе или на земле [...] все это увлекает и поражает, все забываешь и как будто поднимаешься от земли. Богомольцы стоят в храме у о. Илиодора по 5-7 часов и не чувствуют усталости" [12]. Таким образом, настоятель противопоставлял "благочестие" своей обители обычным церковным приходам, достигая желаемого авторитета в глазах прихожан.
Крестные ходы у Илиодора выходили за рамки обычной религиозной процессии. Здесь было все - и смесь театрального действа со средневековой мистерией, и политическая манифестация с устрашением потенциальных врагов, но лишь внешне это отдаленно напоминало богослужение. В этих процессиях принимало участие более тысячи человек. По воспоминаниям современников, шествия были лучше и многочисленнее столичных: "Становятся певчие в числе более 1000 человек. Из ворот монастыря выносят 11 исторических картин громадного размера: "Русь идет", "Николай II", "Государыня и наследники", "Смерть Сусанина", "Минин", портреты других императоров [...] Впечатление от патриотических торжеств не поддается никакому описанию" [13]. Илиодор говорил, что в некоторых процессиях принимало участие до 10 тыс. и более человек. Это превосходило по многолюдности даже печально знаменитый крестный ход 9 января 1905 года.
"Духовные" шествия илиодоровцев в чем-то похожи на будущие карнавалы "Союза безбожников". 15 августа 1911 г. под его руководством жгли "гидру революции", сплетенную из соломы, длиной в 3 сажени с огненными крыльями, зубами и жалом. В овраге у монастыря ей зачитались ее вины из 7 смертных грехов. После состоялось угощение из колбасы, кваса, конфет и винограда - столы накрывали на 900 человек. При этом и сам организатор квази-церковных процессий скорее относился к типу религиозных нигилистов. В одном из своих писем в Синод Илиодор напишет: "К созерцательной иноческой жизни я не способен, не искал ее, когда шел в монахи. Я искал боевой монашеской жизни и деятельности. Это мое призвание, это моя истинная жизнь" [14]. Он просит первенствующего члена Синода митрополита Антония (Вадковского) оставить его "заведовать подворьем, боевым священным местом". Заявление иеромонаха противоречит тому, что было сказано в слове на его пострижение архиепископом Сергием (Страгородским): "Как и сам ты мне говорил, уже давно тебя влекла к себе духовная жизнь [...] окончательное решение быть монахом досталось тебе не без борьбы и искушений, и даже вот теперь, в последние часы ты был смущен до глубины души новым особенным испытанием" [15].
Странным образом "мирской" монах объясняет происхождение столь своеобразных взглядов на церковное служение. По его мнению, в Духовной академии учили так "пастырствовать, священствовать, пророчествовать". Конечно, практика Илиодора была его личным изобретением, но очевидно то, что духовные школы утратили связь с подлинной церковной жизнью, омертвели, стали рассадниками анархизма не только атеистического, но и, как выясняется, религиозного [16]. Политизация религиозной жизни в России в начале ХХ столетия становилась явлением обыденным. Трудно согласиться со словами Илиодора, что его учили "пророчествовать". Атмосфера духовных учебных заведений скорее "внеурочно" готовила будущих пастырей к политической деятельности. Молебнам, панихидам, отпеваниям, крестным ходам их участники придавали характер демонстраций. Так, владимирские семинаристы обратились с требованием к епископу Никону (Софийскому) отслужить панихиду по лейтенанту Шмидту. Учащиеся петербургских духовных школ приняли в 1905 году участие в отпевании религиозного философа и общественного деятеля С.Н. Трубецкого, которое переросло в политическую манифестацию с пением "Марсельезы". Ректор Санкт-Петербургской Духовной академии архиепископ Сергий (Страгородский) был решительным противником подобного рода мероприятий. В своем объяснении в прессе о причинах отказа служить панихиду по С.Н.
Трубецкому он писал: "Был у меня и другой мотив, тоже совершенно не касающийся моих отношений к почившему. Мне казалось (я, конечно, могу и ошибаться), что, прося меня отслужить панихиду, думали не столько о молитве за упокой души почившего, сколько хотели этим способом засвидетельствовать свою солидарность с освободительным движением, хотели, таким образом, устроить некоторую демонстрацию. При всей своей кажущейся невинности и обычности, это все-таки было бы великое кощунство над молитвой и издевательством над душою почившего" [17]. Тем не менее без участия ректора панихида все-таки состоялась. Богослужение с хором семинаристов возглавил инспектор академии архимандрит Феофан (Быстров) [18].
Воспитанный в этой атмосфере, иеромонах Илиодор перенимает не только тактику крестных ходов - демонстраций, но и приспосабливает к политическим задачам свой "пророческий" талант: "Я могу выстроить грандиозный монастырь, но это будет в ущерб для более важного дела. В России Святой ведь обителей много, но некому в них кормить духовной пищею приходящий православный народ. Зачем же, зачем созидать мертвые камни, которые, быть может, через несколько десятков лет будут обращены в пепел китайскою конницею. И будут сокрушены именно потому, что одни духовные руководители православного русского народа не хотят, не могут, а другим не дают заботиться о воспитании, обделывании живых камней - народных бессмертных душ" [19].