Страница 84 из 101
Лучше бы тебе умереть!» И творя месть за честь своего рода, собственной рукой убил Рагнахара, следом и его брата, за то, якобы, что тот не выручил Рагнахара. Потом был убит и третий брат и «множество конунгов и ближайших сородичей». Земли и богатства, естественно, попали в руки Хлодвига. Но, устранив по меньшей мере семерых «конунгов и сородичей», он во всеуслышание жаловался, что вынужден жить, как чужеземец, ибо нет у него больше сородичей, которые могли бы, если понадобится, отомстить за него. «Доброго сердца» король на самом деле желал узнать, не осталось ли еще неведомых ему родственников, скорее всего — его врагов.
Хлодвиг, хоть и вел себя с нечеловеческой жестокостью, был человеком остроумным, во всяком случае, хорошим политиком. Он не только соединил в единый народ племена франков и других германцев, но, распространяя христианство и единообразно устраивая свое государство, начал сознательно объединять германцев с римлянами. Разумеется, в походах и войнах Хлодвига участвовал не весь народ, а одно только войско; поэтому на востоке германцы жили относительно густо, а чем дальше к западу и югу, тем чаще проникали в среду туземных жителей, присваивая оставленные беженцами земли или попросту захватывая римские поместья и деревни. Земельными собственниками, крупными помещиками в центральной, западной и южной Галлии были главным образом сам король, его соратники и франкские магнаты; новых франкских крестьян здесь было немного, а франкских деревень, думаю, не было вовсе. В отдельных местах завоеватели сталкивались с германскими колонами, получившими землю германскими солдатами, а в висиготском государстве — с рассеянными повсюду в римской среде висиготскими крестьянами и магнатами. Во всяком случае, никакого передела земель не было; и вообще, франки не заменили существовавший экономический и социальный строй другим, германским. Кроме того, социально–политический строй самих германцев, как сказано, принципиально (не в правовом и техническом отношении) не слишком отличался от римского.
В итоге король приобрел огромное множество земель, унаследовав отчасти поместья римских императоров. Франкские магнаты также изрядно разбогатели. Они и составили правящий слой новой империи. Это были, прежде всего, дружинники короля, его антрустионы, затем — люди, признавшие короля своим патроном и находившиеся под защитой его «слова» (verbum, mundium). Так их и называли — пребывающие в слове короля (in verbo regis), королевские «словники». Но и римлянину ничего не стоило признать короля патроном, — и даже следовало это сделать, чтобы защитить свое состояние и социальное положение. В результате среди «людей» короля (его «словников») оказались не только германцы, но и римляне, прежде всего, римские магнаты, поскольку простолюдины, понятное дело, не слишком занимали короля. В то время как старая франкская знать начала срастаться с римской, рядом с ней, отчасти и из нее, произошла новая римско–германская аристократия, образовавшая войско и администрацию самого короля.
74
Ни Хлодвиг, ни его преемники не разрушили основ римской политической системы. Крупные помещики издавна были, в известном смысле, государственными чиновниками, правившими своими людьми и вершившими над ними суд. Положение епископов благодаря заступничеству короля даже окрепло, и городской дефенсор (defensor civitatis) и курия попадали во все большую от них зависимость. Ибо «куриалы» и «сенаторы» — иначе именуемые honorati, priores civitatis, primi civitatis, boni homines — не изчезли еще в городах. Одна «formula» середины VIII века гласит: vos honorati, que curas publicas agitis assidue [вы, сенаторы, которые постоянно осуществляете общественное попечение]. Тем временем городской дефенсор cum honoratis principalibusque suis [со своими сенаторами и первейшими людьми] заправлял gesta municipalia [муниципальные дела].
Жизнь изменилась только в двух отношениях. Во–первых, государство не требовало уже денег и повинностей в таком количестве, как Римская империя, и люди получили наконец возможность перевести дух: всем, даже крестьянам и горожанам жить стало легче. Во–вторых, король посылал теперь в каждый округ государства, т. е. в город и городскую территорию, своего уполномоченного, комита (comes), или графа (grafio), который и стал самым крупным гражданским и военным чиновником. Графу подчинялись tribuni, vicarii и — в германских землях — centenarii. На востоке граф скоро заменил прежнего председателя пага (Gau), которого Тацит называет принцепсом, а франкский Lex Salica — тунгином. Поскольку в каждом германском паге была крепость (бург) или хотя бы судное место (mallus, mallobergus), эта крепость или этот mallus сделались со временем графской резиденцией; впоследствии они нередко перерастали и в подлинный город (oppidum, civitas). К примеру, название нынешнего Детмольда есть не что иное, как старинное Theot–Malli, а название упомянутой части современного Ганновера — Тигислеге — в XI веке означало место тинга (т. е. народного собрания, того же mallo, mallis).
Центром всего этого нового графского чиновничества был, разумеется, королевский двор (palatium, Pfalz). Здесь из антрустионов и германских и римских магнатов со временем вышли крупнейшие чиновники королевства: сенешал (Seneschall), маршал (Marschall), казначей, виночерпий, референдарий или канцлер, и великий судья (Pfalzgraf comes palatii)', позднее величайшее значение приобрел управляющий домом и хозяйством майордом (major domus). При дворе короля, как и в городах, чиновничество срасталось с церковной иерархией, поскольку франкский король, опять–таки уподобляясь римским императорам, относился к епископам как к своим чиновникам и обсуждал с ними — даже на церковных соборах — не только церковные, но и государственные дела. Он мог позволить себе обходиться с епископами подобным образом и даже назначать епископами бывших своих чиновников, потому как римские папы в то время не пользовались заметным влиянием в крайне рыхлой организации Галльской Церкви. Только при поддержке короля епископ мог управлять своим диоцезом и своими землями; увеличивал их опять–таки король. Понятно поэтому, что, желая усилить свою власть, Меровинги перестроили церковную организацию, образовав государственную Франкскую Церковь, связанную с королем теснее, нежели с Римом.
Тем не менее, политическая деятельность первосвященства была выразительницей традиций Римской империи. Традиции эти отовсюду проникали в политический строй франкского государства, — в большие поместья, города, графские округа и центральные учреждения. Короли устраивали свой двор по образцу императоров; разумеется, наивно и по–варварски. Уже Хильдерих облачался в пурпурное одеяние подобно императорам и консулам. Получив титул консула, Хлодвиг показался перед народом в таком же облачении, увенчанный диадемой и, как новый консул, бросал собравшимся золотые и серебряные монеты. Притом, что он, как и все Меровинги, был крайне скуп.
Множество всяческих богатств, прежде всего земель, скопили Меровинги; имели великое множество рабов, клиентов, дружинников, составляющих настоящую армию. Правили они при помощи сильного и послушного чиновничества, опираясь на церковную иерархию. Сделавшись абсолютными монархами своих римских подданных, они и в населяемых германцами землях не были уже подобием прежнего конунга, которого крепко держало в кулаке народное собрание. Теоретически право этого собрания (т. е. самого народа) — Volksrecht — было источником королевского права (Konigsrecht): король лишь представлял интересы народа. На практике же народное собрание лишилось прежнего своего значения; правду говоря, совсем перестало созываться. При всем желании невозможно было уже собрать всего рассыпавшегося по Меровингскому государству народа, не то что всех франков. В такой относительно небольшой области, как паг, не фиктивным собранием населения было лишь собрание части пага, сотни, представлявшее интересы всего населения пага (§ 65). Но и в этом собрании, периодически созываемом для судебного разбирательства, власть прибрали к своим рукам помогавшие графу и центенарию вершить суд знатоки права, так называемые рахинебурги. Когда король созывал весь народ, собирались — в зависимости от места собрания — в одном месте одни, в другом — другие люди.