Страница 8 из 29
Святые отцы часто называют покаяние «вторым крещением».— Перев. 2 Ακτημοσύνη. Объяснение этого аскетического понятия мы встречаем у аввы Фалассия: «Нестяжатель-ность духовная (ή ακτημοσύνη ) есть совершенное бесстрастие, при коем ум удаляется от всего здешнего» (Фа-лассий, авва.
О любви, воздержании и духовной жизни к Пресвитеру Павлу. Сотня вторая, §90).— Перев. 3 Исаак Сириянин, св. Слова подвижнические. Слово 35. достойно»1. Это начальное делание, которое мы описываем, согласно учению наших отцов, всегда предшествует созерцанию2. Практическое делание, «практика», заключается в соблюдении заповедей и телесных трудах: посте, бдении, молитве, послушании, смирении, незлобии, в заботе о ближнем и злострадании.
Если благодатью Христовой мы это сохраним, то изымаемся от неразумной, противоестественной жизни, полной недостатков и излишеств3 , и возводимся на вторую ступень, которая именуется «очищением». Здесь страсти перестают пленять чувства и остается только естественная надобность, но и та низводится до минимума добродетелью нестяжания. Это достижение есть дар благодати, а также и победа ума, который умело понудил чувства на служение естественным потребностям и отсек безрассудные желания и расточительство.
С этой ступени и начинается восхождение подвизающихся. Поскольку ум, как мы упоминали выше, достиг своего правильного служения, привел в порядок чувства и установил контроль над страстями, то он получает в награду просвещение благодатью и очищение. Ибо как чувства осквернились через подчинение страстям, так и ум через страстные представления и образы стал нечистым в помыслах, а значит, связанным и слепым.
Когда же благодать просветит его, он получает очищение, просвещение и освобождение. И тогда, о тогда!.. Блажен и треблажен тот ум, ибо, согласно убеждению наших отцов, он «видит дальше демонов». Человеческий ум по своей природе имеет возможность большего просвещения, потому что у него есть и собственный свет, кроме света благодати, чтобы рассуждать и чувствовать издалека, что лукавые духи замышляют против него.
На этой ступени верующему предстоит более утонченный подвиг, ибо борьба здесь по большей части мысленная, и результат ее очень важен. Поскольку ум начал видеть и, значит, познавать, что откуда приходит и куда уходит (Ин. 3, 8), уже нельзя оправдать его за неисполнение долга, и, стало быть, он следит за состоянием совести со вниманием. Вот что говорит, слово в слово, великий отец наш Исаия Отшельник: «Станем же, возлюбленные, в страхе Божием, храня и соблюдая практику добродетелей; не давая претыкания совести нашей, но внимая себе в страхе Божии»4 .
Как на первой ступени практического делания мы старались не согрешать делами и чувствами, таким же образом и сейчас будем соблюдать ум наш от неприязненных и греховных помыслов. Здесь необходимо сделать одно указание, чтобы кто-либо не испугался, если в его воображении будут появляться греховные образы помимо его воли. Всякая вещь, которая приходит в соприкосновение с нами, появляется в уме как образ, и от нашего намерения не зависит, чтобы появлялось лишь то, что нам предпочтительней.
Как глаза, когда они открыты, охватывают все, что находится в поле зрения, так и в ум наш входит всякая идея и мысль из внешнего пространства. Таким образом, как простые прилоги, проходят на «экране» ума различные греховные образы. Но после прилога начинается контроль и ответственность с нашей стороны. Нужно пугаться не того, что внезапно в наш ум вклинились греховные мысли, но нашего отношения к ним.
Дщи Вавилоня окаянная, блажен, иже имет и разбиет младенцы твоя о камень (ср.: Пс. 136, 8, 9). Прилоги — это младенцы Вавилонские. И блажен, кто от самого рождения их сокрушает их о камень; камень же этот — Христос (ср.: 1 Кор. 10, 4). После прилога следует сочетание, или собеседование, с помыслом, затем согласие с ним или отрицание его — да или нет, потом борьба и за ней — осуществление задуманного на деле.
От ума зависит успех этого делания, то есть оправдать или осудить намерение человека, показать его боголюбцем и исповедником или грешником и предателем. Поэтому еще --- 1 Диадох, еп. Фотикийский, блж. Подвижническое слово, гл. 18. 2 Ср.: «И поелику деятельность везде предшествует созерцанию, то невозможно кому-либо возвыситься до области этого высшего, если самим делом не исполнит прежде низшего» (Исаак Сириянин, св. Слова подвижнические. Слово 55).— Перев.
3 Под недостатками и излишествами святые отцы подразумевали уклонение от добродетели в ту или иную сторону: «Так, мужество есть середина, излишек его — дерзость, а недостаток его — робость» (Василий Великий, свт. Толкование на книгу пророка Исайи. Гл. 5, ст. 20).— Перев. 4 Исаия, авва. О хранении ума, 27 глав. Гл. 3. в Ветхом Завете сказано: Больше всего хранимого храни сердце твое (Притч. 4, 23).
Мыслительную способность Писание иной раз называет умом, иной раз сердцем, иной раз духом, и все эти наименования обозначают одно и то же понятие, связанное с духовным миром человека. Средством борьбы с беспорядочностью помыслов служит беспопечение, с помощью которого мы удаляемся от многочисленных лиц и вещей, то есть от соблазнов. Поскольку это совершается ради заповеди, то благодать умножает желание1 и память Божию.
Когда они достаточно возрастут то рождают ярость и гнев против любого помысла, всеваемого врагом, и эта надежная защита умножает Божественный страх, который, в свою очередь, вызывает чувство любви Божией. В этом подвиге особенно необходима молитва, настойчивая и многотрудная, со смирением и сокрушением сердца, ко Господу нашему, «единому могущему спасти».
Если бы мы действительно воутрия избивали вся грешныя земли (ср.: Пс. 100, 8), то есть прогоняли греховные помыслы в самом начале их появления, через возражение и молитвенное призывание Господа, они сразу бежали бы прочь, едва успев родиться. Это и есть оружие в «невидимой брани». Лукавый диавол, как бесплотный ум, не может другим способом обольстить душу, кроме как посредством воображения и помыслов, и если мы сразу избавляемся от его прилога, то освобождаемся от борьбы и возможного поражения.
Другое делание, полезное в нашем духовном подвиге, есть память смертная: она, как зеркало, представляет нам ту неизбежную реальность, которая постигла всех наших предшественников и которая в короткое время ожидает и нас. «Всякому слову предшествует помышление; память же смерти и согрешений предшествует плачу и рыданию: посему о ней по порядку и предлагается в сем слове.
Память смерти есть повседневная смерть; и память исхода из сей жизни есть повсечасное стенание»2 . Памятование смерти очень полезно. Многое, кто возделывали его в жизни, убеждали нас, что когда в них укрепился этот навык, они без других подвигов достигли свободы от страстей и некоторого умирения помыслов — того, что иным далось со многими и тяжкими трудами.
Когда укоренится в нас память и образ смертности и смерти, мы чувствуем отвращение к тому, что другие почитают приятным: нам становится ясен эгоистический характер и суетность мирских наслаждений, их ничтожность и неразумность. О святом Симеоне Новом Богослове рассказывают, что он, видя прекрасные лица, всегда представлял себе их смерть и разрушение, и так прилепилось к его памяти и уму это делание, что он во всех земных вещах и предметах замечал только тень смерти и тления.
Итак, тот, кто каждодневно ожидает смерти, — это опытный и выдающийся подвижник. Согласно слову Писания: помни о конце твоем, и вовек не согрешишь (Сир. 7, 39). Как-то раз на кладбище я встретил одну благочестивую женщину преклонных лет, которая с печальным видом сидела у одной из могил. Я осмелился спросить, в чем причина ее скорби, и она ответила: «Ах, отец мой, как неразумно я прожила свою жизнь!
Если бы в молодые годы я думала о неминуемой старости, на безобразие которой теперь стыжусь смотреть в зеркало, то не совершила бы столько безрассудных поступков! Я не вела бы такую разгульную жизнь, из-за которой и сама погрузилась в омут греха, и других совратила. И я не стала бы такой жалкой жертвой алчности, если бы вовремя осознала, что на самом деле мне принадлежит только вот это место среди могил за которым сейчас в безмолвии наблюдаю...».
Я был искренне растроган и порадовался за эту печальную женщину, которая на склоне лет все же смогла обрести истинное понимание смысла человеческой жизни... --- 1) Τ ον πό θ ον. В аскетической письменности это слово часто имеет положительное значение, обозначая небесную тоску по Богу и любовное стремление к единению с Ним.— Перев. 2 Иоанн Лествичник, прп. Лествица. Слово 6, §1-2.