Страница 7 из 185
Православие епископа Мануила - это то народное, глубинное, воинственное и гуманистическое Православие, певцом которого был Φ. М. Достоевский, желавший видеть в нем "русский национализм"... Иеромонах Мануил совершенно не пользовался популярностью в интеллигентской среде - для этого ему Не хватало внешнего лоска. Он, однако, был очень известен уже в то время среди питерской бедноты.
К нему на исповедь шли простые, обиженные судьбой люди. К нему льнул "мелкий люд", которого так много было тогда в Питере - кухарки, почтальоны, кондукторы, - они знали, что у него они всегда найдут слово утешения и помощи - у этого сгорбленного иеромонаха с быстрыми, порывистыми движениями, с громким молодым голосом». Так было, когда Мануил был иеромонахом...
Так было, когда он в сане епископа возглавил Петроградскую епархию... Так было и здесь, в Чкаловской епархии... Как и раньше, менее всего заботился епископ Мануил о своих личных удобствах. О его быте мы уже говорили, описывая первое жилье епископа в Чкаловске. Долгие месяцы прожил он в устроенном Анной Ивановной Киселевой «Доме колхозника», прежде чем удалось приобрести отдельный домик.
Никакого транспорта - ни машины, ни лошади - не было, хотя приходилось ездить по городу, а главное - выезжать на освящение вновь открывающихся храмов в городках и поселках области. Вот и получалось - четыре километра от архиерейского дома до вокзала пешком, потом поезд с насквозь промерзшими, нетоплеными вагонами. «Зайдешь, бывало, в зимнее время в такой вагон, а там холодище, - вспоминал митрополит Иоанн.
- Пар изо рта так и валит, руки мерзнут. Пока едешь до места, весь продрогнешь. А чего только не увидишь и не услышишь в таких поездах! Люди всякой масти, с котомками и корзинами за плечами. Набьются в вагон - пройти невозможно. Табачный дым так и вьется кольцом, а мат, словно горох из стручка сыплется. Побудешь в такой атмосфере и долго потом отхаркиваешься да мысли отгоняешь разные...
» 28 Трудностей было немало, но в сохранившемся за эти годы дневнике Владыки Мануила о житейских тяготах - ни единого слова. И о важных епархиальных делах - тоже почти ничего. Но очень много о душе. И о своей душе, и о душах близких, и о душах простых прихожан, и, конечно, о душе келейника Вани... Вот одна из первых, сделанных еще в сентябре 1945 года, записей: «Верующие замечают, что мой Иван сильно похудел, побледнел, в лице осунулся, и начинают безпокоиться.
Своими молитвами, поклонами и смирением он привлекает к себе сердца верующих...») А дальше - рассказ о женщине, что принесла в церковь лишние у нее иконы. На одной из них изображен был святой апостол Иоанн Богослов. Ваня взглянул на икону и, залившись слезами, упал на колени перед Владыкой Мануилом. - Благословите меня, Владыко, святой иконой сей, дабы молитвами святого Иоанна Богослова-девственника и меня сохранил Господь в девстве! «Я все совершил по глаголу его...
- записывает епископ Мануил, - со страхом благоговейным взирая на его озаренный небесным светом бледный лик. Что выйдет из сего отрока? Безпокойство охватывает меня за его ревность ко Господу». А вот записи начала 1946 года. «Крестный ход на Урал в этом году явился настоящим торжеством Православия. Народу было так много, что лед трещал на реке...
Ваня рассказывал страшные сны, которые видели в эту ночь некоторые верующие. Мой бывший хозяин Иван Филиппович, Тоня и еще два верующих видели одинаковый сон о том, что они пришли в храм и там не оказалось меня. На расспросы, где Владыка, им отвечали, что меня арестовали... В церкви было множество священников...» «Почти возроптал на множество епархиальных дел. Душа погибает.
Ваня, видя занятость мою в море заваливших стол бумаг и заметок, утешил меня сегодня наставительными словами св. Николая, житие которого он сегодня перечитывал. Как сказал св. Николай себе, когда его избрали во епископа: "Николай, принятый тобою сан требует от тебя иных обычаев, чтобы ты жил не для себя, α для других"*. Митрополит Иоанн тоже нередко вспоминал потом о начале своего служения келейником.
Он всегда подчеркивал, что жизнь под руководством старца была благодатной. Не случайно 29 он, а следом за ним и другие близкие епископу Мануилу люди, начали называть его в домашней обстановке - дедушкой. Однажды старец решил испытать его и, разбудив рано утром, велел очистить дорогу от снега. Юный послушник безпрекословно встал, оделся, взял деревянную лопату и вышел во двор, но там намело такие сугробы, что, устав, он возроптал.
«Вот, - подумал он, - буду трудиться, надорвусь, ну и пусть - не поднимай так рано!» «Однако я даже не простудился. Я укорил себя за такое ропотливое выполнение послушания. Я видел, что старец жалел меня. Однако, жалея, он вовсе не стремился всецело выполнять мои детские прихоти, а старался воспитывать во мне христианские добродетели». Сохранилось довольно много фотографий будущего митрополита...
На снимке 1932 года пятилетний Ваня Снычев выглядит серьезнее и как бы взрослее, чем на фотографиях 1947 года. Взрослее - или, может быть, трагичнее? - он и на фотографиях 1942, 1945 годов... Конечно же, взрослость детских, отроческих и юношеских фотографий определяется нелегким жизненным опытом, который стоит за плечами и ребенка, и подростка, и юноши Ивана Снычева.
Может быть, и не настороженность в его взгляде, но - недетская серьезность* недетская сосредоточенность.. . А вот на фотографиях 1947 года, где изображен диакон Иван Снычев, вид у него явно менее серьезный... Впечатление это - от длинных, спускающихся на плечи кудрей, от девичьей круглоликости... В то время многих приводил в смущение внешний вид безусого, безбородого диакона. Многие даже принимали его за девушку... - Бач, дивчина в алтарь зашла!
- можно было услышать в церкви, ~ Да где ты увидела? То ж диакон! - Да якой такой диакон? Це дивчина в стихарь знаря-дылася... Но безбородость, как нам представляется, лишь одна из причин, почему до сих пор Иван Снычев выглядел на фотографиях старше своего возраста, а на фотографиях 1947 года сделался вдруг моложе. Главная причина, конечно, заключалась в том, что он впервые ощутил настоящую заботу о себе, надежную духовную опеку...
Кстати сказать, на снимке, сделанном в 1946 году, где диакон Иоанн снят с родителями, Матвеем Яковлевичем и Мат 30 роной Семеновной, и братьями - Петром, Виктором, Василием, он, хотя и сидит в самом центре, между отцом и матерью, но как бы отделен от них. Он кажется чужим в этой ~ отец в папахе, братья в галстуках! - послевоенной советской семье.
Разумеется, речь здесь не идет о каком-то высокомерии молодого иподиакона, напротив - точно так же, как у родителей, лежат на коленях его руки, точно так же, по-отцовски косолапо, расставлены ноги... Объяснение этому невольному отчуждению можно найти в ответе Иисуса Христа ученикам. «И некто сказал Ему: вот Матерь Твоя и братья Твои стоят вне, желая говорить с Тобою.
Он же сказал в ответ говорившему: кто Матерь Моя? и кто братья Мои? И, указав рукою Своею на учеников Своих, сказал: вот матерь Моя и братья Мои! Ибо, кто будет исполнять волю Отца Моего Небесного, тот Мне брат, и сестра, и матерь» (Мф. 12, 47-50). Иоанн нашел свою семью, нашел свой дом - Русскую Православную Церковь, и, почувствовав себя в этой семье освобожденным от повседневных забот, он как бы заново переживает скомканное голодом детство, искалеченное войною отрочество и юность.
«Было у меня и еще одно искушение - еще в детстве мне часто доставалось от отца за безудержый смех. И этот смех порой продолжал меня преследовать. Однажды произошла беда: пономарь всыпал в кадило слишком много ладану. Я вышел на девятой песне канона "Богородицу и Матерь Света...", и тут густые клубы дыма окутали весь левый хор, и там поднялся кашель.
"Боже мой, дыму, как в бане, напустили!" - говорили певчие. Еле удерживаясь от смеха, я с трудом закончил вторую часть "В песнех возвеличим". Но искушение не проходило. Дым продолжал валить из кадила клубами, и мне пришлось язык себе кусать, чтобы не рассмеяться. В другой раз мы с Владыкой служили панихиду. Певчих не было, и я запевал. Вот тут-то было горе!