Страница 4 из 6
к нему подошел врач и сказал, что кризис миновал и что он может поправиться.
Архиепископ Иларион едва слышно прошептал: “Как хорошо! Теперь мы далеки
от...” И с этими словами исповедник Христов скончался. Это было 15/28 декабря.
Митрополит Серафим Чичагов, занимавший тогда Ленинградскую кафедру,
добился разрешения взять тело для погребения. В больницу доставили белое
архиерейское облачение и белую митру. Покойного облачили и перевезли в
церковь ленинградского Новодевичьего монастыря. Владыка страшно изменился.
В гробу лежал жалкий, весь обритый, седой старичок. Одна из родственниц
покойного, увидевшая его в гробу, упала в обморок. Так он был непохож на
прежнего Илариона.
Похоронили его на кладбище Новодевичьего монастыря, недалеко от могил
родственников архиепископа, а впоследствии Патриарха Алексия.
Кроме митрополита Серафима и архиепископа Алексия в погребении участвовали
епископ Амвросий (Либин) Лужский, епископ Сергий (Зенкевич) Лодейнопольский
и еще три архиерея.
Так отошел в вечность этот богатырь духом и телом, чудесной души человек,
наделенный от Господа выдающимися богословскими дарованиями, жизнь свою
положивший за Церковь. Его смерть явилась величайшей утратой для Русской
Православной Церкви.
Вечная тебе память, достоблаженный святителю Иларионе!
Н.П Окунев
“ДНЕВНИК МОСКВИЧА”
На Страстной неделе тянуло в церковь. Несколько раз ходил в Сретенский
монастырь. Привлекал туда епископ Иларион, не своим пышным архиерейским
служением, а участием в службах в качестве рядового монаха. Однажды (за
всенощной со среды на четверг)
Прочитавши канон, запел один “Чертог Твой вижду, Спасе мой, украшенный”.
Ну! Я вам скажу, и пел же он! Голос у него приятнейший, чистый, звучный,
молодой (ему 35 лет), высокий. Тенор. Пел попросту, не по нотам, но так
трогательно и задушевно, что я, пожалуй, и не слыхивал за всю свою жизнь
такого чудесного исполнения этой дивной песни. <...> В эту же службу
объявился там удивительный канонарх, по одежде такой же простой монах.
И голос, и чинность, и симпатичнейшая наружность действительного девственника
заставили меня расспросить: да кто же это? И я узнал, что это родной брат
Илариона, архимандрит Даниил (по фамилии Троицкий). Он на два года моложе
Илариона, но тоже теперь архиерей: его хиротония во епископа Елецкого совершена
в Субботу на Страстной. Говорят, это сыновья какого-то захолустного священника
или дьякона Тульской епархии. То-то гордится, наверное, старичок-отец:
два молодых сына — и оба архиереи!
Великий Пост, 1921 год.
Борис Ширяеев
“НЕУГАСИМАЯ ЛАМПАДА”
ОТРЫВОК ИЗ КНИГИ
Замшелые, источенные ветрами камни соловецких башенных стен повествуют
суровые были об адамантах и смарагдах истового русского благочестия, долгие
годы пребывавших в их нерушимом молчании.
Камни много расскажут тому, кто захочет прослушать их беззвучную, бессловесную
повесть. Соловецкие камни — книга четырех веков.
Одним из таких новых, но столь же несокрушимых, как прежние, камней
соловецкой обители духа стал архиепископ владыка Иларион.
С первого же дня его соловецкого жития имя владыки окуталось легендой
силы и славы. Рассказывали, что в недалеком еще тогда прошлом он был послан
Синодом на усмирение какого-то кавказского монастыря, охваченного безумием
проповеди тоже тогда еще не забытого исступленного фанатика монаха Илиодора
— русского Савонаролы. Монастырь отказался подчиниться Святейшему Синоду
и затворился. Применение полицейских мер в этой чисто церковной распре
было бы бестактностью. Монастырь не принял молодого еще тогда викария,
заперев ворота, и не стал слушать его увещаний. Это не остановило воина
Христова. Силою своего мощного слова владыка собрал верующих, пошел крестным
ходом на монастырь и взял его приступом, как крепости-монастыри в стародревние
времена. В этой легенде было не зерно, а много правды. Позже мне приходилось
слышать ее подтверждение из нескольких различных источников.
В этом плане в ней была своя правда, не фактическая, а внутренняя, как
в апокрифе.
Рассказывали, что в Кемь приехал нунций Римского папы с целью использовать
трагическое положение православного духовенства ради создания унии. Говорили,
что ОГПУ было вынуждено в силу дипломатических соображений разрешить ему
совещание с заточенными русскими иерархами, которые избрали якобы для переговоров
владыку Илариона. Описывали с яркими, красочными подробностями встречу
в Кеми двух князей двух Церквей, пышное облачение нунция и убогое рубище
Илариона, повторяли речь посланника Римского престола и предложенные им
тезисы условий соединения Церквей, обещания вывезти из Соловков все русское
духовенство и гордый, трагически-непреклонный ответ владыки, избравшего
терновый венец и отвергнувшего предложенную ему тиару кардинала... Спорили
даже о таких подробностях, как икона, держа которую, вышел к нунцию владыка
Иларион.
Но ни капли фактической правды в этом апокрифе не было и не могло быть.
Посольство папы и тем более разрешение на встречу его с заточенными со
стороны ОГПУ были абсолютно невозможны, и все бывшие на Соловках иерархи
решительно отрицали этот факт.
Тем не менее апокриф родился и жил на острове. Он даже перекинулся на
материк: позже я слышал его в Москве.
Легенда возникла и жила потому, что люди хотели видеть реальное воплощение
духовной силы Церкви, ее несокрушимой твердыни, и самым подходящим объектом
для этого воплощения был владыка Иларион.
Огромная внутренняя сила его проявилась с первых же дней по прибытии
на каторгу. Он не был старейшим из заточенных иерархов, но разом получил
в их среде признание высокого, если не первенствующего авторитета. Среди
верующих мирян эта авторитетность его достигла еще большей высоты: его
называли хранителем и местоблюстителем патриаршего престола, возведенным
в этот сан тайным завещанием Патриарха Тихона, что тоже было апокрифом;
говорили и о посулах ему со стороны ГПУ за переход и возглавление созданной
этим органом “живой Церкви”, и о его решительном отказе.
Последнее вполне возможно. Подобные предложения не раз делались и высшим
иерархам, и рядовому духовенству.
Силе, исходившей от всегда спокойного, молчаливого владыки Илариона,
не могли противостоять и сами тюремщики: в разговоре с ним они никогда
не позволяли себе непристойных шуток, столь распространенных на Соловках,
где не только чекисты-охранники, но и большинство уголовников считали какой-то
необходимостью то злобно, то с грубым добродушием поиздеваться над “опиумом”.
Нередко охранники как бы невзначай называли его владыкой. Обычно — официальным
термином “заключенный”. Кличкой “опиум”, попом или товарищем — никогда,
никто.
Владыка Иларион всегда избирался в делегации к начальнику острова Эйхмансу,
когда было нужно добиться чего-нибудь трудного, и всегда достигал цели.
Именно ему удалось сконцентрировать духовенство в 6-й роте, получить для
него некоторое ослабление режима, перевести большинство духовных всех чинов
на хозяйственные работы, где они показали свою высокую честность. Он же
отстоял волосы и бороды духовных лиц при поголовной стрижке во время сыпнотифозной
эпидемии. В этой стрижке не было нужды: духовенство жило чисто. Остричь
же стариков-священников значило бы подвергнуть их новым издевательствам
и оскорблениям.
Устраивая других — и духовенство, и мирян — на более легкие работы,
владыка Иларион не только не искал должности для себя, но не раз отказывался
от предложений со стороны Эйхманса, видевшего и ценившего его большие организаторские
способности. Он предпочитал быть простым рыбаком.
* * *
Когда первое дыхание весны рушит ледяные покровы, Белое море страшно.
Оторвавшись от матерого льда, торосы в пьяном веселье несутся к северу,
сталкиваются и разбиваются с потрясающим грохотом, лезут друг на друга,
громоздятся в горы и снова рассыпаются.
Редкий кормчий решится тогда вывести в море карбас — неуклюжий, но крепкий
поморский баркас, разве лишь в случае крайней нужды. Но уж никто не отчалит
от берега, когда с виду спокойное море покрыто серою пеленою шуги — мелкого,
плотно идущего льда. От шуги нет спасения! Крепко ухватит она баркас своими
белесыми лапами и унесет туда, на полночь, откуда нет возврата.
Были в ней и монахи, и чекисты охраны, и рыбаки из каторжан,
в большинстве — духовенство. Все не отрываясь вглядывались в даль. По морю,
зловеще шурша, ползла шуга.
— Пропадут ведь душеньки их, пропадут,— говорил одетый в рваную шинель