Страница 3 из 6
собой. Архиепископ Иларион был в числе епископов, выработавших в 1926 году
церковную декларацию, определяющую положение Православной Церкви в новых
исторических условиях. Она сыграла огромную роль в борьбе с возникшими
тогда разделениями.
В ноябре 1927 года некоторые из соловецких епископов начали было колебаться
в связи с иосифлянским расколом. Архиепископ Иларион сумел собрать до пятнадцати
епископов в келии архимандрита Феофана, где все единодушно постановили
сохранять верность Православной Церкви, возглавляемой митрополитом Сергием.
“Никакого раскола!— возгласил архиепископ Иларион.— Что бы нам ни стали
говорить, будем смотреть на это, как на провокацию!”
28 июня 1928 года владыка Иларион писал своим близким, что до крайней
степени не сочувствует всем отделившимся и считает их дело неосновательным,
вздорным и крайне вредным. Такое отделение он считал “церковным преступлением”,
по условиям текущего момента весьма тяжким. “Я ровно ничего не вижу в действиях
митрополита Сергия и его Синода, что бы превосходило меру снисхождения
и терпения”,— заявляет он. А в письме от 12 августа 1928 года развивает
свою мысль: “Везде писаны пустяки, кто напротив пишет. Какую штуку выдумали.
Он, мол, отступник. И как пишут, будто без ума они. Сами в яму попадают
и за собой других тащат”. При этом он делает заключение, что митрополиту
Иосифу ничего не докажешь, “хоть лбом об стенку бейся”, что он, как допустивший
грех отделения по злобе, останется до конца жизни при своих взглядах.
Много трудов положил архиепископ Иларион и для того, чтобы переубедить
епископа Виктора (Островидова) Глазовского, близкого по направлению к иосифлянам.
“Говорить с ним не приведи Бог,— писал владыка в письме от 28 июня 1928
года.— Ничего слушать не хочет и себя одного за правого почитает”.
Несмотря на эту характеристику архиепископ Иларион добился того, что
епископ Виктор не только сознал свою неправоту, но и написал своей пастве,
увещевая ее прекратить разделение.
Интересно отметить, что архиепископ Иларион безбоязненно укорял агента
ГПУ за нелепый союз власти с обновленцами. И в то же время он подавал ему
мысль, что не лучше ли заключить союз с Православной Церковью и поддержать
ее: это позволит настоящей и авторитетной Церкви признать власть Советов.
Хотя и не все было известно архиепископу Илариону о тогдашней церковной
жизни, но тем не менее он не был равнодушным зрителем тех или иных церковных
нестроений и бедствий, обрушившихся на православный народ. К нему обращались
за советом и спрашивали, что нужно делать, чтобы в новых условиях политической
жизни достигнуть умиротворения Церкви. Вопрос был очень сложный. И на него
архиепископ Иларион дал весьма глубокий и проанализированный ответ, основанный
на православных канонах и церковной практике.
Вот что написал он вопрошавшим в своем письме от 10 декабря 1927 года:
“Последние два года с лишком я не участвую в церковной жизни, имею о
ней лишь отрывочные и, возможно, неточные сведения. Поэтому для меня затруднительно
суждение о частностях и подробностях этой жизни, но, думаю, общая линия
церковной жизни и ее недостатки, и ее болезни мне известны. Главный недостаток,
который чувствовался еще и раньше, это отсутствие в нашей Церкви Соборов
с 1917 года, т. е. в то самое время, когда они особенно были нужны, так
как Русская Церковь не без воли Божией вступила в совершенно новые исторические
условия, условия необычные, значительно отличающиеся от раннейших условий.
Церковная практика, включая и постановления Собора 1917—1918 годов, к этим
новым условиям не приспособлена, так как она образовалась в иных исторических
условиях. Положение значительно осложнилось со смерти Святейшего Патриарха
Тихона. Вопрос о местоблюстительстве, насколько мне известно, тоже сильно
запутан, церковное управление в полном расстройстве. Не знаю, есть ли среди
нашей иерархии и вообще среди сознательных членов Церкви такие наивные
и близорукие люди, которые имели бы нелепые иллюзии о реставрации и свержении
советской власти и т. п., но думаю, что все, желающие блага Церкви, сознают
необходимость Русской Церкви устраиваться в новых исторических условиях.
Следовательно, нужен Собор, и прежде всего нужно просить государственную
власть разрешить созвать Собор. Но кто-то должен собрать Собор, сделать
для него необходимые приготовления, словом, довести Церковь до Собора.
Поэтому нужен теперь же, до Собора, церковный орган. К организации и деятельности
этого органа у меня ряд требований, которые у меня, думаю, общие со всеми,
кто хочет церковного устроения, а не расстройства мира и не нового смятения.
Некоторые из этих требований я и укажу.
1. Временный церковный орган не должен быть в своем начале самовольным,
т.е. должен при своем начале иметь согласие Местоблюстителя.
2. По возможности во временный церковный орган должны войти те, кому
поручено Местоблюстителем митр. Петром (Полянским) или Святейшим Патриархом.
3. Временный церковный орган должен объединять, а не разделять епископат,
он не судья и не каратель несогласных — таковым будет Собор.
4. Временный церковный орган свою задачу должен мыслить скромной и практической
— создание Собора.
Последние два пункта требуют особого пояснения. Над иерархией и церковными
людьми витает отвратительный призрак ВЦУ 1922 года. Церковные люди стали
подозрительными. Временный церковный орган должен как огня бояться хотя
бы малейшего сходства своей деятельности с преступной деятельностью ВЦУ.
Иначе получится только новое смятение. ВЦУ начинало со лжи и обмана. У
нас все должно быть основано на правде. ВЦУ, орган совершенно самозванный,
объявил себя верховным вершителем судеб Русской Церкви, для которого не
обязательны церковные законы и вообще все Божеские и человеческие законы.
Наш церковный орган — только временный, с одной определенной задачей —
созвать Собор. ВЦУ занялось гонением на всех, ему не подчиняющихся, т.
е. на всех порядочных людей из иерархии и из других церковных деятелей,
и, грозя направо и налево казнями, обещая милость покорным, ВЦУ вызвало
нарекания на власть, нарекания едва ли желательные для самой власти. Эта
отвратительная сторона преступной деятельности ВЦУ и его преемника," так
называемого Синода, с его соборами 1923�
Ничего подобного, до самого малейшего намека, не должно быть в действиях
временного церковного органа. Эту мысль я особенно подчеркиваю, потому
что здесь именно вижу величайшую опасность. Наш церковный орган должен
только созвать Собор. Относительно этого Собора обязательны следующие требования.
5. Временный церковный орган должен собрать, а не подбирать Собор, как
то сделано печальной памяти ВЦУ в 1923 году. Собор подобранный не будет
иметь никакого авторитета и принесет не успокоение, а только новое смятение
в Церкви. Едва ли есть нужда увеличить в истории количество разбойничьих
соборов; довольно и трех: Ефесского 449 года и двух московских 1923—1925
годов. Самому же будущему Собору мое первое пожелание то, чтобы он мог
доказать свою полную непричастность и несолидарность со всякими политически
неблагонадежными направлениями, рассеять тот туман бессовестной и смрадной
клеветы, которым окутана Русская Церковь преступными стараниями злых деятелей
(обновления). Лишь только настоящий Собор может быть авторитетным и сможет
внести успокоение в церковную жизнь, дать покой измученным сердцам церковных
людей. Я верю, что на Соборе обнаружится понимание всей важности ответственного
церковного момента, и он устроит церковную жизнь соответственно новым условиям”.
Крестный путь его
подходил к завершению. В декабре 1929 года архиепископа Илариона направили
на поселение в Среднюю Азию, в город Алма-Ату, сроком на три года. Этапом
он добирался от одной тюрьмы до другой. По дороге его обокрали, и в Ленинград
он прибыл в рубище, кишащем паразитами, и уже больным. Из ленинградской
тюремной больницы, куда его поместили, он писал: “Я тяжело болен сыпным
тифом, лежу в тюремной больнице, заразился, должно быть, в дороге; в субботу,
28 декабря, решается моя участь (кризис болезни), вряд ли перенесу”.
В больнице ему заявили, что его надо обрить, на что Преосвященный ответил:
“Делайте теперь со мной, что хотите”. В бреду он говорил: “Вот теперь-то
я совсем свободен, никто меня не возьмет”.
Ангел смерти стоял уже у главы страдальца. За несколько минут до кончины