Страница 40 из 51
Так бывает с нами тогда, когда мы не имеем этого ключа - молитвы Иисусовой, этого шифра к святоотеческому преданию, изучаем ли мы его по книгам или нас наставляет какой-то опытный подвижник. Для нас оно пребывает мертвым, кажется нам "китайской грамотой". Поэтому именно умное делание является самым необходимым, самым важным средством - если вообще можно назвать его средством, правильнее было бы назвать его самой жизнью, - для того чтобы победить страсти и стяжать благодать. Что такое страсти? Что такое добродетели? Что такое заповеди? В каком соотношении между собой находятся все эти понятия?
Человек создан Богом - Существом совершенным и по нравственности, и во всем остальном. Когда человек пал, его сущность исказилась, но не окончательно, не так, как у демонов, превратившихся в существа совершенно злые. Осталось в человеке и нечто доброе, сохранился, так сказать, добрый корень, потому что человек преступил заповедь по неведению, был обманут дьяволом. Если дьявол и демоны согрешили против Бога вполне сознательно, это был сознательный бунт против Творца, то люди согрешили в неведении, и поэтому не все их существо повредилось. Когда пришел Господь Иисус Христос и обновил человеческое естество (я говорю очень кратко, для того чтобы не отвлекаться от главной темы), Он воссоединил человека с Богом, душу человеческую с благодатью Святого Духа. Но в то же самое время Он не лишил человека свободы. И если бы мы всей душой, всем своим существом последовательно восприяли учение Христово и, подготовившись, достойно приняли бы Таинства, начиная с Крещения, то, может быть, борьба со страстями была бы и не нужна, потому что благодатью Божией они были бы изгнаны из сердца человеческого и оно было бы очищено. Но мы, приняв Таинства и очистившись, добровольно возвращаемся к прежним своим грехам, страстям, подчиняемся старым привычкам и вновь им порабощаемся. Будучи внутренне обновленными, имея власть и свободу, мы вновь добровольно покоряемся греху.
Вот здесь-то и возникает необходимость бороться со страстями и противиться тому злу, которое мы иногда с удивлением обнаруживаем внутри самих себя. Как мы его обнаруживаем? Если мы не будем понуждать себя к исполнению заповедей, не будем предъявлять к себе строгие евангельские требования, то, конечно же, мы будем ошибочно полагать, что у нас все в порядке. Тот, кто удерживается от каких-то грубых, тяжких грехов, а строгих требований к себе не предъявляет, кажется сам себе вполне благоприличным, хорошим человеком. Например, он знает, что блуд творить - это плохо, а блудные помыслы считает вполне извинительной вещью, или понимает, что воровать грешно, а в том, чтобы завидовать богатым или в каком-то ином отношении благополучным людям, ничего страшного не видит. Когда же мы начинаем требовать от себя исполнения евангельских заповедей и "втискиваем" свое естество, искаженное грехом, в эти узкие врата, надеваем на себя это ярмо, порабощаем себя игу Христовых заповедей, то тут обнаруживаются наши страсти, противящиеся всему этому, они выходят наружу, объявляются. Поэтому часто бывает, что человек внимательный чувствует себя великим грешником, а рассеянный кажется самому себе хорошим. Эти обнаруживающиеся при понуждении себя к добру отклонения и называются страстями. Еще раз скажу, что большинство отцов разделяет их на восемь главных условно, для удобства.
Евангельские заповеди не являются чем-то совершенно чуждым для нас, навязанным извне. Они, в понимании Православной Церкви, по мысли святых отцов, возобновляют в человеке ту добродетель, которая была дарована ему Богом при сотворении, и потому естественно воспринимаются совестью. Если бы человек прислушивался к своей совести и беспрекословно, искренно повиновался ей, то заповеди были бы и не нужны, он жил бы только по законам совести, которые полностью соответствуют тому, чему учат заповеди Божии. Если нам кажется, что какой-то магометанин, или атеист, или убежденный коммунист, совершая преступление с точки зрения Христианства, при этом следует своей совести, то мы просто не понимаем, что иное дело - совесть, и иное дело - стыд, иное дело - совесть естественная, и иное дело - совесть, искаженная каким-нибудь неправильным учением. Поэтому если бы магометанин всегда действовал по совести, то он бы в иные моменты чувствовал, что она противоречит тому, чему учил лжепророк Магомет. Также и коммунист, наверно, весьма часто обнаруживал бы, что совесть его не соглашается с тем, что предписывает, скажем, моральный кодекс строителя коммунизма или с тем, что говорили Маркс, Энгельс и прочие о классовой борьбе. Не нужно путать совесть и стыд. В Православном Христианстве описанного противоречия нет.
Конечно, надо было бы долго об этом говорить и, может быть, доказывать (я, наверное, к тому не готов), но для нас, православных христиан, это уже как аксиома, мы без сомнений принимаем это, верим в это. Добродетель естественно присуща нашей душе, совесть также является естественным проявлением душевной жизни. Евангельские заповеди оживляют совесть, их исполнение воскрешает ту добродетель, которая была дарована нам Богом при сотворении и которая возобновлена Святым Крещением. Нужно помнить, что без Святых Таинств исполнить заповеди невозможно, у нас просто нет для этого сил. Собственных сил у нас нет, но, будучи крещенными и участвуя в прочих Таинствах Православной Церкви, мы получаем некоторую возможность, дарованную нам Богом, возможность благодатную, богодарованную. Если же мы Церковные Таинства не приняли, то как бы мы ни изучали Добротолюбие, как бы ни были искусны и рассудительны, как нам кажется, в духовной жизни, но без помощи Божией - а в таком случае ее у нас нет - мы не сможем, так сказать, прыгнуть выше головы, не сможем сами себя за волосы вытянуть из болота. В то же самое время очень важен момент, о котором говорит преподобный Антоний Великий: добродетель естественно присуща душе (конечно же, речь идет о душе христианина, о душе, просвещенной Таинствами).
Это чтобы мы не думали, что добродетель является для нас чем-то совершенно посторонним, чуждым и потому невозможным.
По учению святых отцов, страсть - это отсутствие добродетели, она не есть нечто существующее само по себе. Нельзя сказать о тьме, что она является какой-то самостоятельной субстанцией или сущностью, потому что тьма - это всего лишь отсутствие света. Так же и страсть - отсутствие добродетели, естественно присущей душе. Можно говорить о добродетели в единственном числе, как рассуждает Антоний Великий, то есть вести речь о естественной силе души творить что-либо, а когда душа творит что-либо правильно, то это одновременно есть уже, само собой разумеется, и добродетель. Можно рассуждать о добродетелях в связи с теми или иными душевными проявлениями, тогда это уже будут разные добродетели. Можно рассуждать о добродетелях как о заповедях. Если же мы будем рассматривать учение о добре как внешнее предписание, то добродетелями будут сами заповеди. Можно рассматривать страсти как нарушение заповедей, а можно - как отсутствие или искажение добродетелей в душе человека. Все это я хочу вам сейчас объяснить для того, чтобы вы поняли соотношение понятий "исполнение заповедей" и "добродетель", "нарушение заповедей" и "страсть" или "борьба со страстями". Поэтому, борясь со страстями, препятствуя той или иной страсти свободно действовать, мы одновременно совершаем добродетель.
Может быть, некоторые из вас замечали, что после того как во время приступа гнева, скажем, человек при помощи молитвы или как-то иначе воспрепятствует страсти, в его душе сразу же возникает некоторая кротость. И наоборот: если поддается страсти, то добродетель, противоположная этой страсти, умаляется. Поэтому когда мы говорим о стяжании благодати Духа Святого, о исполнении добродетелей или о борьбе со страстями, то, в сущности, говорим об одном и том же. Это лишь разные стороны одной и той же духовной проблемы, если можно так выразиться.
Наверное, нужно начать со страсти самой низкой, так сказать, простой и очень трудно различимой. Я имею в виду чревоугодие. Страсть эту, как одну из самых, может быть, примитивных, часто не замечают и ею пренебрегают. Многие люди, оправдывая себя, говорят, будто бы важно внутреннее и безразлично, много я ем или мало, употребляю пищу вкусную или простую, а важно то, как я отношусь к ближнему. Мол, главное - это любовь к ближнему, а пища никакого значения не имеет. Несомненно, главное - любовь к ближнему, но неразумное употребление пищи, совершенно неожиданно для нас самих, может привести к нарушению этой заповеди. Самый простой пример - когда некоторые люди от обильного употребления пищи впадают даже в гнев, скажем. Если человек воздерживается, то он угашает телесную крепость, несколько, так сказать, приглушает ее, и гневливость в нем может ослабеть. Конечно, пост неразумный, то есть чересчур строгий и не соединенный с молитвой, подчас вызывает еще больший гнев. Но это уже другая крайность. Нужно держаться "золотой середины", причем у каждого человека она своя. Все обусловливается в основном телесной крепостью. Но не только. В зависимости от духовного преуспеяния человек имеет право придерживаться более или менее строгого поста. Человек физически очень крепкий, но не имеющий благодати иногда не в состоянии выдержать самое простое воздержание в пище.