Яна Завацкая

Посмотрев на этих детей, я поняла, в чём заключается это «высокое развитие». Особенно у тех из них, кто родился младшим в антропософской семье. Они все уже умеют, придя в первый класс, именно то, чем будут заниматься и в школе.

Им знакомы эти «шпрухи», повторяемые хором, они неплохо рисуют именно в особом, вальдорфском стиле, умеют мастерить голубков из ваты, некоторые уже пробовали играть на флейте... у них и движения заученные, и дисциплина.

То есть, в вальдорфской школе действительно учат и готовят очень хорошо, просто блестяще... но учат именно тем действиям, которые в антропософской системе считаются важными.

Например, эуритмии — идиотские довольно-таки движения под музыку (лучше бы учили нормальные народные танцы). Пиликанию кое-как на скрипке (при этом, полный запрет на слушание музыки через проигрыватель — даже классики, соответственно, полное отсутствие музыкальной культуры).

Особым, вальдорфским поделкам и рисованию (которое заключается в размазывании по листу красок с красивыми переливами).

После этой школы ученик сможет стать блестящим антропософом-воспитателем. Но это и всё... Если он неглуп, он ещё сможет самостоятельно подучиться и получить какую-нибудь полезную профессию.

Несколько зарисовок с натуры

В обычном садике, мать шестилетней девочки. «Моя дочь ни за что не пойдёт в эту вальдорфскую школу. Вы что — это же секта! Я не хочу, чтобы моя дочь отделялась от общества!»

Ненависть к окружающему миру. Из школьной газеты. «Вы не должны думать: почему этот мир так ужасно относится к нам, вальдорфцам, и не может даже поставить знак ограничения скорости для машин возле нашей школы... Вы должны думать, что вы лично можете сделать для обеспечения безопасности движения».

Коллега-немец — моему мужу: «Но ты понимаешь, что вальдорфская школа — это секта? Эти люди не участвуют в жизни общества, они сами по себе... У нас это все знают».

Комментарий нашего пастора: «Это сомнительное заведение. Философия у них, мягко говоря, странная. Они верят в перевоплощение. Кроме того, я часто сталкивался с фактами, что учителя оказывают давление на людей, запрет на телевизоры в семьях — я сам не в восторге от телевидения, но запрета и давления быть не должно. Это свободный выбор».

Мы с дочерью несколько раз посещали группу для малышей. Там было семеро детей, включая моих (сына я брала с собой), пять мам и воспитательница. Дети играли, а мы занимались поделками, потом организовывали игры для детей и маленький кукольный театр.

Так вот, у меня создалось чёткое ощущение, что дети ненавидят эти игры. Только мои играли с охотой и с удовольствием смотрели мини-спектакль. Всех остальных матери силой удерживали на местах, то и дело поворачивали голову детей в сторону представления.

То же с играми — воспитательница надрывалась, пытаясь хотя бы поставить детей (2-4 лет) в круг. Они всё время рвались «на волю». Самые маленькие то и дело орали благим матом. Иногда без всякого повода.

Моя дочь, которая иногда мне кажется маленьким чертёнком, по сравнению с этими детьми выглядела самой воспитанной и умненькой (о сыне я не говорю, он всё же, старше).

Все присутствовавшие мамы — антропософки. Между прочим, поговорить с ними интересно, куда интереснее, чем со средней немкой. Люди — духовные, хоть чем-то в жизни интересуются...

Наблюдая за этими малышами, так и рвущимися от воспитательного рвения своих мам, я поняла, что эти дети инстинктивно ещё пытаются как-то сохранить свою индивидуальность.

К школе они привыкнут к скандированию хором и совместным действиям по команде. И станут очень послушными и удобными...

Один из друзей сына — как раз тот мальчик, мать которого уехала в Ирландию. Он живёт неподалёку от нас и иногда ходит к нам в гости. У детей в этой семье (четверо детей отца и двое — мачехи) даже имена очень оригинальные. Например, этого мальчика зовут Финбер, его сестру — Саломея.

Когда Финбер пришёл к нам впервые, я поразилась тому, что он совсем не играл. Он деловито пересмотрел все игрушки сына. Потом мы пошли гулять. На площадке Финбер сел на лавочку и не двигался.

«Давайте поиграем в прятки», — предложила я, как обычно. Финбер посмотрел на меня со взрослой усмешкой, как на круглую дуру, и вежливо покачал головой.

У меня было полное впечатление, что я предложила поиграть юноше лет 18, как минимум. Потом Финбер уединился с Кристиком и о чём-то поговорил. Кристик подошёл ко мне: «Мама, дай денег, мы пойдём и купим конфет».

У меня была только двухмарочная монета. Я дала детям. Они ушли в магазин, накупили конфет. Финбер отправился домой. На следующий день позвонила его разгневанная мачеха:

«Вы с ума сошли? Зачем вы дали детям две марки? Им бы десять пфенигов хватило! Я думала, Финбер украл их из моего кошелька, потому что у меня пропало две марки».

Мне было очень неловко. Я просто не могу представить таких отношений с детьми, что 7-милетний ребёнок может украсть деньги из кошелька матери (да я бы, если честно, пропажи 2-х марок просто не заметила... мы, конечно, богаче семьи Финбера, хотя дом и машина у них лучше наших — но у них 6 детей, а у нас только 2).

И что две марки — это так безумно много... конечно, можно купить одну жвачку и на 10 пфенигов, и если бы у меня оказалась в кармане меньшая монета, я бы им дала. Но я не вижу трагедии и в двух марках.

Но больше всего меня поразило серьёзное, недетское выражение лица Финбера. То, что он ни разу с Кристиком не играл по-настоящему (другие дети, скажем ради справедливости, всё же, играют).

Он даже не очень интересовался игрушками (а ведь, у него дома таких нет). Его интересы — очень взрослые: куда-то пойти, поехать на велосипеде, что-то купить... В последнее время, когда мы разрешили сыну играть на компьютере, Финбер стоял сзади него и жадно смотрел.

Сам он боится прикасаться даже к клавиатуре. Собственно, другом Кристика он так и не стал, Кристик неоднократно говорил, что не любит Финбера, и сам ни разу не согласился пойти к нему в гости.

Финбер лучше всех в классе играет на флейте и рисует. Его отец — вальдорфский преподаватель в этой же школе. В семье он по счёту пятый ребёнок.

О религии в вальдорфской школе

Тут я не так уж много могу сказать. В первом классе никаких специальных занятий по религии нет. Только нас, родителей, всё время призывали ходить на лекции по антропософии, и регулярно всучивали антропософский журнал.

Во втором классе начались занятия религией (то есть, понятно, антропософской теорией), во внеурочное время, но мой сын туда не ходит. Я сказала в школе, что он будет заниматься в церкви, с детьми из обычной школы, которые готовятся к первому причастию.

В школе это проглотили — но вообще-то, мой сын единственный, кто ходит в церковь. Все остальные получают религиозные знания из рук антропософов.

Некоторые моменты, конечно, уже настораживают. Молитва перед едой — Матери-Земле. Явный культ ангелов. Я рассказывала детям о Боге, и Кристик тут же перебил: «А я больше люблю ангелов».

Однажды он рассказал мне: «Я видел ночью ангела... он стоял возле кровати, такой зелёный...»

У меня возникло подозрение, что в школе им советуют «видеть». Конечно, я не могу этого утверждать. Но и само по себе это видение у сына возникнуть не могло.

Я предложила ему в следующий раз, если он увидит кого-нибудь, спросить, от Бога ли этот дух, знает ли он, кто такой Иисус Христос (хотя, как показывает практика, этого далеко недостаточно в наше время).

К счастью, больше никаких видений у сына не было. Вообще, если дочь (которая ходит со мной в церковь) всё время расспрашивает о Боге, то все интересы сына направлены на ангелов.

О Христе он толком ничего не знает, зато всё знает про Архангелов Гавриила и Михаила (всё — это какие-то сомнительные небиблейские легенды, которые им рассказывают в школе).

В детской группе праздновали день рождения моей дочери (4 года). Воспитательница рассказала: «4 года назад к маме прилетела крошечная звёздочка и сказала: «Меня зовут Алина». И превратилась в хорошенькую девочку».

Потом я узнала, что это обычная антропософская легенда. Всё это хорошо, но маленькие дети и так с большим трудом умеют отделять выдумку от действительности. Для нас это звучит мило, а дети и в самом деле в это верят.