Страница 4 из 10
Можешь сколько угодно удовлетворять жажду любознательности, только не противоречь Церкви, ее "правилу веры" [127]. А потому в отношении веры в Церкви все равны. "Ни весьма сильный в слове из предстоятелей церковных (en taizecclhsiaiz proestwtwn) не скажет иного в сравнении с этим правилом (ибо никто не выше Учителя), ни слабый в слове не умалит предания.
Ибо так как вера одна и та же, то и тот, кто многое может сказать о ней, не прибавляет, и кто мало, не умаляет" [128]. Внешнее знание вообще особенно большой цены не имеет, ибо ко спасению приводит только благодатная жизнь Церкви. Верующий простец (idiota religiosus) много лучше богохульного и бесстыдного софиста [129]. "Поэтому лучше и полезнее оставаться простыми и малознающими и приближаться к Богу посредством любви, нежели считая себя много знающими и очень опытными, оказываться хулителями своего Бога...
И потому-то Павел восклицает: "знание надмевает, а любовь назидаег" (1 Кор. 81); не то, чтобы он порицал истинное знание (veram scientiam) о Боге, — иначе он прежде всего обвинил бы себя самого, — но он знал, что некоторые, надмеваясь под предлогом знания, оставляют любовь Божию... и потому, отсекая их тщеславие таким знанием, говорит: "знание надмевает, а любовь назидает"...
Итак, гораздо лучше, если кто-либо ничего не зная, не постигая ни одной причины, почему какая-либо из сотворенных вещей создана, верует в Бога и пребывает в Его любви, чем, надмеваясь таким знанием, отпадать от любви, которая животворит человека; (лучше), если он не гонится ни за каким другим знанием, кроме знания Иисуса Христа, Сына Божия, распятого за нас, чем чрез хитрые вопросы и тонкие речи (
minutioloquium; другое, что: multiloquium — многословие) впадать в нечестие" [130].
Вот что ответила гностикам Церковь второго века устами св. Иринея и Тертуллиана. Гностик, руководимый своим религиозным интересом, подходил к источнику христианского откровения с сосудом своего рассудка и почерпал оттуда все свои "бесконечные родословия", почерпал все, чего хотел, пользуясь аллегорическим методом толкования и не останавливаясь иногда даже пред изменением самого текста.
Церковные писатели поставили книги христианского откровения в неразрывную связь с самою церковной жизнью. Сохранение книг Нового Завета Церковью ручается за их подлинность, и только вселенское самосознание единой Церкви Христовой дает непогрешимое толкование этим книгам. А своим примером церковные писатели второго века показали, что всякий научный метод толкования Священного Писания вполне законен и хорош, но к истине он будет приводить только того ученого исследователя, который вселенское самосознание и благодатную жизнь Церкви ставит выше своего личного разумения.
При чтении их сочинений чувствуешь — и нельзя не чувствовать! — что они, — родоначальники церковной богословской науки — жили в Церкви и горячо веровали во едину Святую, Соборную и Апостольскую Церковь [131]. Веру эту и завещали они всем своим преемникам на поприще церковной богословской науки.
Виновник всех ересей и заблуждений, апокалипсический дракон, древний змий, обольщающий всю вселенную (Апок. 12, 9), этот змий, несмотря на всю свою несомненную талантливость и обширную практику в течение 7419 лет, очень часто, можно даже сказать постоянно повторяется. Как гностики второго века в книгах Священного Писания искали оправдания своим религиозным системам, так и после нецерковные люди искали в них оправдания своим философско-научным построениям, а в последнее время — своим социально-экономическим и политическим учениям, ищут этого оправдания, "будто в ложном сонном мечтании вторгаясь в Писание", ищут и — находят, "искусно приспособляя к своим басням Божественные изречения".
Как из рога изобилия сыплются самые ужасные обвинения Церкви в том, будто она исказила учение Христово; Церковь богохульно обзывается восстановительницей ада, разрушенного Христом. Взамен "церковного христианства" создаются новые учения, которые называются "единственно истинным", "Евангельским" христианством. Учения эти вырастают как грибы. И что же?
Всем этим смелым и гордым реформаторам Церкви приходится пользоваться приемами древнего Маркиона с тем только различием, что они часто хотят служить лишь одной "свободной" науке и совсем умалчивают о религии [132]. Разве в самом деле не напоминает Маркионова меча вся эта новозаветная шперкритика, которая самодержавно и неограниченно господствовала в западной протестантской науке до конца прошлого века, когда началось утешительное обратное движение к традиции, особенно в трудах Цана и Гарнака [133].
И разве более совершенные научные методы удерживали от заблуждения тех, кто не хотел знать авторитета церковного? Нет, когда начинают толковать Новый Завет независимо от Церкви, то и без аллегорического метода достигают не менее неожиданных и произвольных результатов, чем гностики второго века. Над всеми веками в полной мере оправдывается мудрое изречение Климента Александрийского: "Люди, предавшиеся страстям, насилуют и Писание сообразно со своими пожеланиями" [134].
Разве гений немецкого народа не дал нам художественного образа "независимого", самостоятельного и ученого толкователя Нового Завета?
Тесная готическая комната с высокими сводами. Фауст рассуждает:
Возьму я подлинник раскрою,
С правдивым чувством, я взалкал
Святой оригинал
Перевести мне речию родною.
(Он открывает том и готовится)
Написано: "В начале было Слово".
Вот я и стал! Как продолжать мне снова?
Могу ли слову я воздать такую честь?
Иначе нужно перевесть!
Коль верно озарен исход тяжелых дум,
То здесь написано: "В начале был лишь ум”,
На первой строчке надо тщиться,
Чтобы перу не заблудиться!
Ум — та ли власть, что все подвигнув сотворила?
Поставлю я: "была в начале сила",
Но в миг как собралась писать рука моя,
Предчувствую, что все не кончу этим я.
Вдруг вижу свет! Мне дух глаза открыл!
И я пишу: "В начале подвиг был" [135].
Но вот и не художественный образ, а самый близкий к нам исторический факт, в котором как бы воплотился художественный образ Гёте. Правда, обстановка совершенно иная. Низкая широкая комната. Налево от входной двери висит простой армяк. Иконы нет; в одном углу висит коса, а в другом стоит лопата. За столом в простой одежде сидит старик и, нахмуривши свои большие брови, пишет.
Это Лев Толстой, какой изображен на известной картине И.Е.Репина ("Гр. Л.Н.Толстой в своем рабочем кабинете в Ясной Поляне"). Иначе рассуждал яснополянский Фауст при толковании и при переводе пролога ев. Иоанна, своим рассуждениям придал вид ученой филологической работы. И что же? В результате всех его рассуждений получился уже такой перевод первых стихов ев.
Иоанна: "Началом всего стало разумение жизни. И разумение жизни стало за Бога, и разумение-то жизни стало Бог" [136].
Мы можем даже утверждать, что древний Маркион как бы снова жил на наших глазах. Тот древний Маркион был родом из Понта, о котором так много недоброго говорит Тертуллиан, [137] — наш Маркион жил в Тульской епархии, в крапивенском уезде, о которых ничего особенно дурного сказать нельзя [138]. Оба они — и Маркион, и Толстой — обвиняли Церковь, но сами-то начинали именно с "обсечения" Евангелия.
Маркион, как выше упомянуто, выкинул из Евангелия все, что говорится там о рождении Христа, и в "кратком изложении Евангелия" Толстого нет ничего о рождении Сына Божия от Девы Марии. Отрезан Толстым и конец Евангелий, где говорится о воскресении Сына Божия из мертвых. Мало того, Толстой сам говорил, что предосудительно и даже безбожно — вы думаете искажать Евангелие?
— нет, принимать его в целом виде, а потому Толстой и из средины Евангелия выкинул все то, что ему показалось "ненужным", [139] и галилейский Учитель вынужден был, таким образом, говорить только то, что прикажет Ему яснополянский лжеучитель.
Так, наблюдая за новейшими нападениями на Церковь, видишь, что все они в высшей степени не новы. Когда люди хотят без Церкви толковать Евангелие, они идут путем Маркиона и гностиков и очень скоро остаются совсем без Евангелия. А потому и мы можем вместе с церковными писателями второго века открыто и громко провозглашать ту истину, что в Церкви только действительное соблюдение Писаний и правильное их истолкование, ибо, по Апостолу, не отдельная личность в своей эгоистический рассудочной обособленности, а Церковь Бога жива с ее соборным сознанием есть столп и утверждение истины (1 Тим. 3, 15).