Страница 3 из 10
Ириней, должно прибегать к Церкви и воспитываться в ее недре и питаться Господними Писаниями. Ибо Церковь насаждена как рай в этом мире. Посему "от всякого дерева райского можешь вкушать" — говорит Дух Божий, т.е. вкушайте от всякого Писания Господня [78]. В Церкви неподдельное соблюдение Писаний, без прибавления и убавления, и чтение Писаний без искажения [79].
Больше находим у церковных писателей рассуждений о толковании Священного Писания. Прежде всего они решительно отвергают как взгляд на Св. Писание валентиниан [80], так и теорию аккоммодации [81], а затем дают, так сказать, имманентную критику гностической экзегетики, обнаруживают "запутанность и нелепость, несостоятельность и натянутость" их толкований [82], натянутость придуманных ими значений для встречающихся в Писании чисел [83].
Указывают, наконец, тот произвол, с которым гностики одним числам и событиям придавали известное значение, а другим, совершенно подобным, никакого значения не придавали. Гностики, например, говорят, что исцеленная после двенадцати лет болезни кровоточивая женщина указывает на двенадцатого страждущего эона. Хоть это толкование и натянуто, и непонятно, но пусть будет так.
Но ведь из Евангелия мы знаем, что Господь исцелил и другую женщину после восемнадцати лет болезни, и расслабленного, страдавшего тридцать восемь лет. Почему же эти лица не изображают восемнадцатого или тридцать восьмого страждущего зона? Если все, совершенное Господом, есть подобие того, что находится в Плироме, то подобие это должно быть соблюдаемо во всем [84].
Но наряду с этим св. Ириней и Тертуллиан пытаются установить некоторые принципы церковного экзегиса. Прежде всего они утверждают, что в Писаниях пророков не все притчи и образы; многое сказано яснее светлого дня, без всякой аллегории. Аллегории пророки употребляли только иногда [85]. Да и аллегория всякая должна быть понимаема прежде всего буквально.
Надобно, чтобы вещь существовала сама но себе раньше, нежели будет взята образом для другой [86]. Если обратиться к Евангелию, то и здесь нельзя согласиться, будто Господь всегда говорил притчами. Христос не всем и не всегда говорил притчами. Правда, Господь иногда и ученикам Своим говорил притчами, по Писание всегда в таких случаях добавляет: говорил им в притче.
Из этого можно видеть, что обычно-то Господь говорил без притчи. Кроме того, Господь Сам же нередко и объяснял притчи [87]. Истинное толкование Писания и должно отправляться от того, что в самом же Писании сказано ясно и определенно. Pauca multis, dubia certis, obscura manifestis, т. е. немногое многим, сомнительное известным, темное ясным — эти краткие слова Тертуллиана прекрасно выражают сущность всего того, что мы находим у антигностических писателей по вопросу о толковании Священного Писания [88].
Притчи могут допускать мною толкований (absolutiones), но кто не согласится, что из них утверждать что-либо в исследовании о Боге, оставляя известное, несомненное и истинное, есть дело людей неразумных, бросающихся в опасность? Не значит ли это строить свой дом не на твердом, крепком и открыто лежащем камне, а на рассыпающемся песке? [89] Потому-то еретики своими толкованиями и завязывают неразрешимый узел (nodum iusolubilem) [90].
Нельзя толковать притчи на основании того, что само сказано неясно и неочевидно [91]. Они получают разъяснение из того, что ясно, понятно и согласно между собою [92]. Кто непонятное объясняет понятным, тот толкует Св. Писание безопасно, и притчи получат тогда одинаковое толкование от всех, и истина (veritatis corpus) сохраняется целой и без повреждения [93]. Притчи в Св.
Писании признаются, но не принимается богохульный смысл (thn blasjhmon upoJesin), который им навязывается [94].
Кроме того, не следует стремиться к тому, чтобы в притчах была истолкована каждая мелочь [95]. Да и вообще-то не нужно стараться узнать из Писания все, что хочется. Многого мы не знаем и не можем знать, а потому и должны предоставить все это Богу [96]. "Если таким образом некоторые из вопросов (zhthmawn) предоставим Богу, то и веру нашу соблюдем и пребудем безопасны, и всякое данное нам Богом Писание окажется для нас согласным, и притчи будут согласны с тем, что сказано прямо (diarrhdhn)
и сказанное ясно послужит к объяснению притчей (epilusei taV parabolaV), и во многогласии выражений почувствуется единая согласная мелодия, восхваляющая песнями создавшего все Бога" [97].
Таким образом, своим экзегетическим принципам церковные писатели придавали, по-видимому, весьма важное значение, но это только по-видимому. Дело в том, что аллегорический метод толкования не был изобретением гностиков. Это был общий научный метод того времени [98]. Этим методом стоики толковали поэмы Гомера [99]. К Ветхому Завету этот метод толкования был применен еще Филоном, который много сделал как для развития этого метода, так и для его распространения [100].
Церковные писатели второго века вполне усвоили себе Филоновский метод толкования Ветхого Завета, усвоили не только герменевтику, но и самую экзегетику [101]. Аллегорическое толкование Ветхого Завета во втором веке называли "гносисом" [102]. Можно даже утверждать, что аллегорический метод был необходим в древней Церкви [103]. Он и после долго сохранялся в Церкви, преимущественно у писателей-аскетов, которые все события библейские прилагают к духовной жизни, а в гомилетических произведениях аллегорический метод заявляет о себе и до сего дня [104].
И весьма замечательно, что сам Ириней при толковании Св. Писания всецело пользуется методом своих противников, которых так резко порицал [105]. Стоит только посмотреть образцы его толкований, например, женитьбы Моисея на эфиоплянке [106], истории Лота [107], омовения Христом ног учеников [108], ослицы Валаамовой [109] и др., и кажется, что св. отец совершенно забыл те прекрасные правила, которые сам же он так настойчиво рекомендовал гностикам.
Именно у Иринея мы впервые встречаемся с аллегорическим толкованием Нового Завета [110]. Аллегорический метод толкования не чужд и Тертуллиану [111].
Таким образом, при толковании Священного Писания церковные писатели пользовались общенаучным методом своего времени, но это только потому, что научного изучения Священного Писания они вовсе не считали высшим, тем менее единственным способом постижения Христовой истины, не думали они вообще, что живая истина достигается научными методами. Принципиально Тертуллиан даже отказывается вести с еретиками научный спор на основании Писания.
В этом споре или совсем не может быть победы или она мало вероятна [112]. Если спорить от Писания, то только повредишь мозгам да желудку, потеряешь голос и дойдешь до бешенства от богохульства еретиков [113]. Да и вообще нужно помнить, что вера спасает, а не изучение Писаний. Изучение Писаний удовлетворяет любознательности и доставляет славу учености.
Но, восклицает Тертуллиан, cedat curiositas fidei, cedat gloria saluti! Пусть любознательность уступит место вере, пусть слава уступит место спасению! Пусть не ворчат они или пусть успокоятся! [114]
Где истинная вера, там истинное Писание, там и истинное его толкование: [115] Но истинная вера только в Церкви [116], и потому познания истины нельзя отделять от церковной жизни. Истина не достигается в изучении Писаний рассудком отдельной личности [117]. Истинное понимание Писаний не отделяется от общей церковной жизни: "В Церкви только правильное (legitima)
и тщательное, безопасное и чуждое богохульства истолкование Писаний и превосходный дар любви, который драгоценнее познания и славнее пророчества и превосходнее всех других дарований" [118] Разумнее Писаний — одно из проявлений Духа Святого, живущего в Церкви, а потому вне Церкви оно и невозможно [119].
Так сказать, творческое самосознание Церкви выражено в "правиле веры" (regula fidei), т.е. в символе [120], который один и неизменен [121]. У еретиков новейшие учители стараются каждый день помыслить что-нибудь новое, о чем раньше никто не помышлял [122]. Желая быть более софистами слов, чем учениками истины [123], еретики без Церкви, без матери, без отечества, без веры блуждают, как изгнанники [124], и достойно падают в незамечаемую ими яму неведения, всегда ища и никогда не находя истины [125]. Не то для человека церковного.
Для него большее или меньшее знание, но мере разумения, состоит не в изменении самого содержания правила веры (хотя бы на призрачном основании "от Писания"), но в том, чтобы тщательно исследовать сказанное в притчах соглашать с содержанием веры (iceioun th thz pistewz upoJesei) [126]. Вера заключена в "правиле"... Ничего не знать противного правилу веры — значит знать все.