Страница 29 из 70
Мы не станем говорить о пришедшем на смену Столетним играм всеобщем отпущении грехов в юбилейные годы, погружающем христиан в купель раскаяния, очищающем их совесть и призывающем грешников положиться на милосердие религии[383]. Мы не станем говорить и о том, как во дни всеобщих бедствий толпы великих и малых сих шли, босые, от храма к храму, силясь отвратить гнев Божий от людей. Шествие возглавлял пастырь с веревкой на шее — смиренная жертва, приносимая во имя спасения стада.
Но имея в своем доме деревянное распятие, веточку освященного лавра, образ святого, простой люд не боялся страшных бедствий. Сколько раз верующие простирались ниц перед этими реликвиями, моля о помощи, в которой им отказали люди!
Кто не знает Лесной Богоматери, живущей в старом терновом кусте или на илистом дне источника? Чудеса ее известны всей округе. В скольких семействах матери убеждены, что они гораздо меньше мучились родами оттого, что призвали на помощь милосердную Лесную Марию! В уединенном месте, где она обитает, девушкам, потерявшим женихов, не раз являлись в лунном свете души их возлюбленных; девушки узнавали их голоса в журчании воды. У голубок, пьющих из этого источника, гнезда всегда полны яиц, а стебли цветов, растущих неподалеку, всегда усыпаны бутонами. Лесной святой подобает творить чудеса, легкие, как мох, в котором она прячется, и светлые, как воды, которые ее укрывают.
В трудную минуту религия всегда приносит утешение несчастным. Однажды мне довелось стать свидетелем кораблекрушения. Выбравшись на берег, матросы сбросили намокшую верхнюю одежду. Во время бури они дали обет деве Марии. Они направились к маленькой часовне святого Фомы. Шествие возглавлял капитан; деревенский люд следовал по пятам за матросами, распевая с ними «Ave, maris Stella» [384]. Священник отслужил мессу по случаю спасения, и матросы ex voto[385] развесили свою отяжелевшую от морской воды одежду на стенах часовни. Сколько бы философия ни заполняла свои страницы превосходными изречениями, сомнительно, чтобы несчастные стали когда–либо развешивать свои одежды на стенах ее храмов.
Тысячи знамений предвещали народу приход смерти, ведущей в вечность и потому исполненной поэзии, безмолвной и потому таинственной. Иногда перед чьей–либо кончиной сам собой начинал звонить колокол, иногда человек, которому суждено было умереть, слышал три удара в пол своей комнаты. Монахини–бенедиктинки перед тем, как отойти в мир иной, находили на пороге своих келий венки из белого терновника. Если сын умирал в далекой стране, это немедленно открывалось во сне его матери. Тем, кто отрицает предчувствия, никогда не узнать тайных путей, которыми подают друг другу весть два любящих сердца, находящиеся в разлуке. Часто покойник выходил из могилы и, явившись к другу, просил его молиться за спасение своей грешной души от вечных мук. Так религия позволяла дружбе разделить с Господом прекрасное право даровать душам вечное блаженство в кругу избранных [386].
Разнообразные, но неизменно связанные с религией поверья учили людей доброте: поверья эти исполнены такого простодушия, что приводят писателя в смущение.
Разорить гнездо ласточки, убить малиновку, королька, гостя деревенского очага — сверчка, собаку, до старости верно служившую хозяину дома, — все эти поступки рассматривались как своего рода святотатство, неизбежно приводящее к несчастью. Достойно восхищения почтение к старости: народ верил, что, когда в семье есть люди, достигшие преклонных лет, это — добрый знак и что старый слуга приносит счастье своему хозяину. Здесь слышны отголоски почитания ларов; вспомним также дочь Лавана, уносящую с собой родительских богов[387].
Простые люди свято верили, что всякому, кто совершил злодеяние, до конца дней его будут являться ужасные призраки. Древние, бывшие много мудрее нас, поостереглись бы разрушать эту полезную гармонию религии, совести и нравственности. Они никогда не отвергли бы и другое поверье, согласно которому приобрести свое добро нечестным путем значит заключить договор с князем тьмы и обречь свою душу на адские муки.
Наконец, у ветров, дождей, солнца, времен года, земледелия, ремесел, рождения, детства, супружества, старости, смерти — у всего были свои святые и свои иконы; никогда ни одна религия так не покровительствовала народу, как религия христианская[388].
Нет нужды строго осуждать эти верования. Сама религия предотвращала злоупотребления ими и наставляла верующих на путь истинный, ничего не запрещая [389]. Важно лишь выяснить, нравственны ли цели этих верований и учат ли они народ добродетели лучше, нежели законы. А какой же здравомыслящий человек усомнится ь этом? Борясь с суевериями, можно в конце концов оправдать любые преступления. Софисты будут немало удивлены, увидев, что посеянное ими зло ничуть не пошатнуло в народе веру. Если народ отвратит свое лицо от религии, его взгляды будут чудовищны. Его охвати г ужас тем более странный, чем менее понятный; он содрогнется, прочтя на могиле: «Смерть есть вечный сон»; и, делая вид, что презирает божественное провидение, отправится к цыганке либо попытается прочесть свою судьбу в пестром веере карточной колоды.
Человек нуждается в чудесном, в будущем, в надеждах, ибо сознает, что создан для бессмертия. Заговоры, некромантия — лишь формы инстинктивной тяги народа к религии и одно из самых неопровержимых доказательств ее необходимости. Когда люди не верят ни во что, они готовы поверить во все, когда у них нет пророков, они идут к гадалке, когда их не допускают к мессе, они прибегают к ворожбе, когда перед ними закрываются двери храмов Господних, они отправляются в хижину колдуна [390].
Опыт об английской литературе и суждения о духе людей, эпох и революций
Введение
Всякий, кто изучает литературу той или иной страны, недостаточно хорошо зная ее нравы и обычаи, рискует упустить из виду множество деталей и характерных черт. Рассмотрение литературы в отрыве от истории народов создало бы совершенно ложную картину: слушая, как вереница поэтов невозмутимо воспевает своих возлюбленных и своих барашков, все думали бы, что золотой век на земле никогда не кончался[391]. И, однако, в той самой Англии, о которой у нас идет речь, песни эти сопровождали нашествия римлян, пиктов[392], саксов и датчан; завоевание страны норманнами[393], восстание баронов[394], распри первых Плантагенетов из–за короны, гражданские войны Алой и Белой розы[395], опустошения эпохи Реформации, казни, совершавшиеся по приказу Генриха VIII, костры, вспыхивавшие по велению Марии; порабощение Ирландии, разорение Шотландии[396], гибель на эшафоте Карла I и Сиднея, бегство Якова, изгнание наследника престола и якобитов, не говоря уже о бесконечных парламентских бурях, дворцовых преступлениях и тысяче войн с иностранными державами.
Общественное устройство определяется помимо политики религией, культурой и промышленностью: во всяком народе даже во время величайших бедствий или важнейших исторических событий священник молится, поэт слагает стихи, литератор пишет, ученый мыслит, художник рисует, ваятель лепит, зодчий строит, ремесленник трудится. Перевороты, совершающиеся на глазах этих людей, словно бы не затрагивают их: глядя только на них, вы видите основание человеческого здания — мир настоящий, истинный, незыблемый, который тем не менее кажется иллюзорным и чуждым обществу, зиждущемуся на условностях, обществу политическому. Однако подчас священник в своем гимне, поэт, ученый и художник в своих творениях, ремесленник в своем труде запечатлевают свою эпоху, отзываются на события, стоившие им стольких страданий и пробудившие их вдохновение[397].
Дабы разрушить иллюзию независимости литературы от истории, дабы не создавать ложной картины, о которой я упоминал в начале этой главы; дабы не обрушивать внезапно на неподготовленного читателя историю средневековой английской поэзии и прозы, а также биографии первых английских сочинителей, я полагаю уместным набросать здесь в общих чертах картину средневекового общества: такое вступление облегчит понимание основной темы.
Средние века Законы и памятники
Средние века являют собой причудливую картину, кажущуюся созданием воображения могучего, но расстроенного. В древности каждый народ происходит, так сказать, из собственного источника; первобытный дух его, всепроникающий и вездесущий, придает единообразие установлениям и нравам. Средневековое же общество состояло из обломков тысячи других обществ: римская цивилизация и язычество наложили на него свой отпечаток; христианская религия принесла ему свое учение и обряды; при этом франки, готы, бургунды, англосаксы, датчане, норманны оставались верны обычаям и нравам своих племен. Все виды собственности были перепутаны; все роды законов были перемешаны: собственность, свободная от повинностей[398]; ленная собственность[399]; право мертвой руки[400]; римское право; салические законы[401]; законы короля Гундебальда[402]; галльские законы Алариха II[403]; обычное право[404]. Все формы свободы и рабства сталкивались между собой: монархическая свобода короля, аристократическая свобода знати, личная свобода священника, коллективная свобода коммун [405], основанная на привилегиях свобода городов, судейского сословия, цехов ремесленников и купечества[406], представительная свобода народа[407], римское рабство, серваж варваров, подневольное положение пленных. Все это порождало явления ни с чем не сообразные, обычаи на первый взгляд противоречивые, связанные лишь узами религии.