Страница 42 из 102
Любит каждый посвоему, разрозненным и потому бессильным индивидуальным чувством, либо еще чаще по-готовому, иноземному, цензурою «высшей культуры» одобренному шаблону, но не по совокупному, веками, самою жизнью созданному и все еще не совсем убитому народному, родному, воистину отечественному складу мыслей, чувств, желаний и упований. В народе, имеющем несчастие (а по мнению иных и неприличие) называться русским, еще кое-как ценят и любят человеческое, но собственно русское... Кому из наших обезличившихся космополитовгуманистов до него дело? Ведь в символе веры настоящего прогрессиста патриотизм-лишь низшая, вымирающая стадия развития любви общечеловеческой; сомнения же в том, возможно ли реальное осуществление идеального «общечеловека» (не говоря уже о модном «сверхчеловеке») вне определенных исторических, племенных и бытовых форм не допускаются.
Отсюда невиданное по размерам злых следствий противоречие: крепкая, подчас даже самоотверженная вера в отвлеченный идеал, и рядом - наивное или упрямо-тупое незнание и пренебрежение действительности, желание блага своему народу и родине и непонимание, что такое свое, родное, отечественное... Мало того, сплошь и рядом даже отвращение к нему, распутный промен своего на чужое, часто худшее; и все под предлогом, что свое-то так дурно, так никуда негодно, что и любить-то его не за что {...}
Художники-бытописатели (не все, конечно) проглядывают или недосматривают нередко целую сторону души народной, положительную, наиболее принимавшую участие в создании исторического величия России, сторону религиозную, как в ее непосредственных самостоятельных проявлениях, так и в ее влияниях на нравственную и государственную жизнь народа.
Наши православные предания, наш церковный круг, с его драматичным богослужением, с его лирическою сменою элегических и бодрых настроений, воплощенных в покаянных, страстных и в праздничных днях, с его прямо живописным отражением на всех важнейших моментах семейной и «мирской» жизни народа, на всех его трудах, печалях и радостях, нравах, обычаях, верованиях и суевериях,- все это такое неисчерпаемое сокровище богатейших для изобразительного искусства тем, даже с чисто внешней стороны, что надо прямо дивиться, как могут быть к ним слепы или равнодушны русские художники.
Среди картин, сюда относящихся, мы встречаем сцены, в преобладающем обличительном и развенчивающем тоне писанные. Нормальная же сторона религиозной жизни, святая, воспитательно-образовательная, сдерживающая грубость нравов, укрепляющая слабых, обездоленных, обиженных, подъемлющая дух, окрыляющая страдный, невидимый «славными и сильными мира» подвиг сынов народа,- все это забыто, опущено, словно ничтожная величина или выведено напоказ как нечто архаическое, вымирающее. Наоборот, пышно, а иногда и превосходно представлены нетерпимость, фанатизм, изуверство, суеверие и всевозможная профанация веры и церковности (богатая психологическим анализом «Казнь Стрельцов» и «Боярыня Морозова» Сурикова, «Черный Собор» Милорадовича, «Никита Пустосвят» Перова, «Самосожигатели» Мясоедова, «Приход колдуна на свадьбу» Максимова, не помним чей замерзающий «Юродивый», «Христославцы» Перова, «В монастырской гостинице» Корзухина, «Для нищих и убогих» Титова). На первый взгляд посчастливилось, как будто панихидам (удивительная по старательности письма Размарицынская, «Девятый день» Савицкого и др.), да в особенности крестным ходам; но последним- главным образом в силу декоративной привлекательности этого действительно богатого внешними эффектами сюжета (вспомним интереснейший, широко не только в перспективном, но и в бытовом смысле распланированный «Спасов день на Севере» Прянишникова).
Если же судить по наиболее прославленному Репинскому «Крестному ходу», то и этот умилительный, высоко-воспитательный обычай, вполне народный, теряющийся в глубине веков по своей связи с языческими еще хороводами, и этот обычай объединения и подъема духа в форме церковного обряда, носящего активный характер, не только не уберегся от обличительных черт, но, кажется, на них-то именно и сосредоточилось внимание даровитого художника, как-будто в толстосумом довольстве выдвинутого на первый план разжиревшего «Его степенства», да в резко подчеркнутой животности дьякона и в занесенной над всею процессией плети урядника - центр тяжести и главное содержание всей этой толпы несущих и сопровождающих икону Царицы Небесной, Заступницы Усердной, Избавительницы от зла, Всех Скорбящих Радости!.. Если же возьмем в добавление изумительный в своем роде этюд «Протодиакон», где могучая кисть Репина еще более отдается смакованию претящих животных черт в типе церковнослужителя, всем, кому дорога православная церковность, нельзя не пожалеть о том, что великий талант художника, вышедшего из народа, отдается не увековечению того, что доселе чтит народ, говоря: «слаб человек, да сан высок», а расходуется на запечатление того, что народ не одобряет в духовном чине и без всякого художественного обличения.
Или другой, существенно важный пример - отношение к монастырю. Только невежда в области прошлого и в современной народной психологии может говорить о ненужности или вреде монастырей в православной жизни. Таких невежд, к сожалению, «излиху» много! Тем не менее красота историческая, археологическая и даже пейзажная русских монастырей так велика, так очевидна с чисто-внешней стороны, что уже в силу одного этого монастырские сюжеты не сходят со страниц каталогов наших выставок. Но рядом с присущею многим из относящихся сюда картин ландшафтною и внешнежанровою прелестью («У монастырской стены» Виноградова, «Савва Звенигородский» Жуковского, «Инок-живописец» Янова и многое другое), какая поразительная бедность психологического содержания и религиозного подъема! Ужели и вправду за стенами монастырей ничего не осталось, кроме томящихся в тоске невольных инокинь (Матвеев), да обжорства или заигрывания архимандрита с купчихой Белотеловой («В монастырской гостинице» Корзухина), или драки из-за блудницы у входа в кельи (есть и такая картина!)?.. Пишите и это даже, если стоит на это тратить время и дарование, но раньше, но больше, чем мерзость запустения на месте святе, ваш долг изобразить его святыню, его подвижников и их влияние на совесть и жизнь миллионов людей. Нет!
Они еще и теперь не совсем мертвы, эти обители, эти рассадники ничем пока не замененного воспитания нравственности в народе! Они еще целы!., увы! не в почтенных стенах своих, поросших ленью духовною, подбеленных ложью фарисейскою, загрязненных корыстью, превративших дом молитвы в столы менял небесного на земное и торгашей остатками любви к святыне и благочестию! Они живы еще в сердцах тех, что и поныне, сквозь зной и стужу, за тысячи верст, не смущаясь соблазном и обманами, стремятся сюда зачерпнуть устами, жаждущими правды, хотя бы единую каплю «воды живой»... Как же забыть правдивому списателю действительной народной жизни молитвенные вдохновения матери городов русских Киева, повитые почтенными сединами монастыри и храмы Ростова Великого, вольнолюбивого Новгорода, Москвы самодержавной, святыни, затерянные в лесных дебрях, до обители Соловецкой, до скитов Печенгских, «в варягах и на мурманех», где полуночное солнце дробится в волнах Студеного моря, и куда, однако, влечет богомольцев неугасающий пламень веры? Как забыть воздействие на душу народную охранителей и учителей ее совести среди праха суеты и омута страстей: Серафима Саровского, Оптинских старцев, Феофана и других, чьи имена не заносит в отрывные листки свои наша легковесная история, но которые неизгладимыми чертами запечатлены в тайниках сердец множества алчущих и жаждущих правды...
Мне возражают: да разве наши жанристы не дали уже целой кучи богомольцев и странников? - Верно! Но даже в лучших случаях - с оттенком какого-то добродушного снисхождения к этим будто бы вымирающим типам. Все данное в этом направлении, за редкими исключениями (напр., удивительно вдумчивый «Странник» Перова) какие-то ублюдки, пережитки старого, будто бы наивного склада поверий; все это - morituri, обреченные на смерть приговором так называемой «высшей культуры». Нам же дороги не одни они; нам нужны сверх того воплощения еще живой веры, еще действенной в миллионах душ, нужно торжество веры, которое не в аллегорическиисторической форме, как некогда у Тициана, и не в пышных театральных эффектах, как на плафоне главного иезуитского храма Рима (Jesu), а в полнейшей реальности, на наших глазах проявилось таким искренним, широким потоком народного благоговения, как при открытии мощей преподобного Серафима, этого воистину крестьянского святого, канонизированного народным приговором задолго до каких бы то ни было официальных экспертиз его святости. Одно это торжество, в среде совсем деревенской, на лоне природы, под сенью вековых лесов, могло бы дать изобразителю характера и нравов народных прямо величавый подбор драгоценного материала для разоблачения и художественного воплощения тайн как индивидуальной, так и коллективной, народной психологии.