Страница 100 из 102
б Учение Пелагия и его последователей, осужденное Церковью в V в. за моралистическую концепцию спасения, умаляющую значение Божией благодати.
«ТРОИЦА» ИЛИ «ПЯТИДЕСЯТНИЦА»? Николай Озолин.
Тем из нас, кто интересуется отражением Священного Писания в памятниках славянской иконографии, известно, что именно в русской церкви одному ветхозаветному сюжету - событию из жизни Авраама - суждено было стать праздничной иконой в полном смысле этого слова. Я, конечно, имею в виду современный обычай рассматривать как праздничную икону Недели Пятидесятницы так называемую «Ветхозаветную Троицу», т. е. изображение «Гостеприимства Авраама», толкуемое как явление Пресвятой Троицы у дуба Мамврийского.
Известно также, что празднование «Дня Святой Троицы» в неделю «Пятидесятницы» является особенностью русской богослужебной практики, неизвестной, например, ни в румынском, ни в антиохийском патриархатах, ни в греческих церквах Эллады или Востока.
В своей статье, изданной в 1919 г. под названием «ТроицеСергиева Лавра и Россия», свящ. Павел Флоренский высказывается о происхождении литургического празднования Троичного Дня так: «... величайший литургический сдвиг... связывается с именем Преподобного Сергия. Я говорю о Троичном Дне как литургическом творчестве именно русской культуры, и даже определеннее, творчестве преп. Сергия. Напомним, что Византия не знала этого праздника, как не знала она, в сущности, ни Троичных храмов, ни Троичных икон...
Праздник Пятидесятницы, бывший на месте нынешнего Троичного Дня, был праздником исторического, а не открыто онтологического значения. С XIV в. на Руси он выявляет свою онтологическую суть... Почитание Духа Утешителя, Надежды Божественной как духовного начала женственности сплетается с циклом представлений Софийных и переносится на последующий за Троицею день - День Духа Святого... Праздник Троицы, нужно полагать, впервые появляется в качестве местного праздника Троицкого Собора как чествование «Троицы» Андрея Рублева...»1
1 Флоренский П., свящ. У водоразделов мысли, I. Статьи по искусству. Париж. 1985, с. 77-78.
На неведомом православному богословию почитании Утешителя как духовного начала женственности, которое «сплетается с циклом представлений Софийных», сейчас нет надобности остановиться...2 Для нашей темы важнее замечание об онтологической неполноте византийской Пятидесятницы как праздника только исторического значения. Но и здесь вряд ли можно согласиться с о. Павлом, во-первых, потому, что с христианской точки зрения вряд ли так можно противопоставить онтологию и историю. И, во-вторых, потому что мы, как показал еще Скабалланович, до сих пор служим именно эту византийскую службу3.
2 Об этом в прекрасной статье «Из истории новгородской иконографии» // Богословские труды, 27, с. 61-80.
3 Скабалланович М. Пятдесятница, Киев, 1916, с. 166-173.
Что весь этот «литургический сдвиг» связан с именами преп. Сергия и его учеников, принципиально не подлежит сомнению, но как и в какой степени, может показать только тщательное историческое исследование. Говоря об иконе праздника, например, нужно помнить, что во времена преп. Сергия и Андрея Радонежских праздничной иконой Недели Пятидесятницы несомненно был образ «Сошествия св. Духа на апостолов», который обычно у греков назывался просто «η πεντηκοστή», а у нас не менее просто «Пятидесятница». Да можно ли вообще объяснить возникновение праздника Троицы одним только русским литургическим творчеством, игнорируя очевидные его византийские корни4, или, еще проще, «чествованием Троицы Рублева», вскоре после ее написания?
4 Как, например: стихира «Приидите людие, триипостасному Божеству поклонимся», которая обычно приписывается императору Льву VI.
Прав, однако, о. Павел несомненно в том, что Византия не знала Троичного Дня в современной русской версии - но ведь в этой версии его также не знают и другие неславянские православные поместные церкви...
Как бы там ни было, нашей задачей сейчас не является исследование происхождения праздника Троицы как такового. Мы хотим проследить, как троичное толкование «Гостеприимства Авраама» привело к тому, что так наз. образ Ветхозаветной Троицы стал праздничной иконой Пятидесятницы.
И здесь снова начнем с замечания о. Павла, который, конечно, прав, говоря, что Церковь в византийское время «в сущности не знала Троичных икон». Зато она прекрасно знала изображение, называемое «η φιλοξενια τοΰ Αβραάμ», унаследованное еще от древнехристианского искусства. Но тогда никому в голову не приходило включить этот образ в число праздничных икон. И надо признать, что с точки зрения литургической роли икон, непосредственно изображающих само празднуемое событие (как, например, «Благовещение», «Рождество Христово» или «Сошествие Святого Духа» в день Пятидесятницы), совершенно невозможно представить себе, иконой какого именно новозаветного праздника могло бы стать «Гостеприимство Авраама».
Что же касается патриотического толкования мамврийской теофании, напомним, что со времен Иустина Философа († 165) подавляющее большинство древних отцов понимали событие у дуба мамврийского как явление Господа в сопровождении двух ангелов. К тому же как не вспомнить по этому поводу принципиальное упразднение 82-м правилом Трулльского собора ветхозаветных «прообразов и сеней» в пользу образа Христа «по человеческому виду»? И что сказать о великих защитниках святых икон, преп. Иоанне Дамаскине и преп. Феодоре Студите? Вряд ли они одобрили бы христиан, претендующих писать и почитать икону Святой Троицы.
Противоположного мнения, как известно, придерживался в XV веке автор знаменитого «послания иконописцу», горячо выступавший против «новоградских еретиков, глаголющих, яко не подобает писати на иконах святую и единосущную Троицю: Авраам бо, рече, видел есть Бога с двема аггелома, а не Троицу»5.
5 Казакова Н. А. и Лурье Я. С. Антифеодальные еретические движения на Руси, М.-Л., 1955, с. 360. И, наконец, в XVI веке у самого царя Ивана Грозного возникали сомнения относительно правильного понимания этого образа, и он счел нужным обратиться к Стоглаву со следующим вопросом, свидетельствующим, кстати сказать, о богословской чуткости молодого царя: «У Святой Троицы пишут перекрестье ови у среднего, а иные у всех трех. А в старых писмах и в греческих подписывают: Святая Троица, а перекрестья не пишут ни у единаго. А иные подписывают у средняго IC ХС Святая Троица. И о том разсудити от божественных правил, как ныне-то писати?»6
6Цит. по: Успенский Л.А. Богословие иконы Православной Церкви, Париж, 1989, с. 243-244.
Этими краткими предварительными замечаниями мы хотели указать на проблематику, возникающую в связи с проникновением так называемой «Ветхозаветной Троицы» в ряд праздничных икон - проблематику, затрагивающую, как нам кажется, самую основу и суть православного богословия иконы.
Чтобы хоть немного разобраться во всех этих вопросах, мы будем руководствоваться девизом незабвенного о. Георгия Флоровского: «верный путь богословствования открывается только в исторической перспективе»7. Поэтому постараемся проследить тот долгий и сложный путь, который ведет от самой дубравы мамврийской и римских катакомб, через Равенну, Патмос, Сицилию, Каппадокию и Константинополь в Древнюю Русь, Киевскую, Владимиро-Суздальскую, Новгородскую и наконец в московские земли, к обители преп. Сергия...
7 Флоренский Г., прот. Пути русского богословия, Париж, 1937, с. 508.
Надеюсь, что это нам позволит установить, как, когда и где изображение «Гостеприимства Авраама» стало восприниматься как «Ветхозаветная Троица».
Для правильного понимания дальнейшего напомню, что в своей конечной редакции текст 18-й главы Книги Бытия описывает одно из самых загадочных Богоявлений Ветхого Завета. Стихи с 1-ого по 8-й посвящены собственно Богоявлению и гостеприимству, тогда как стихи с 9-ого по 15-й рассказывают о вторичном обещании рождения Исаака, сомнениях и смехе Сарры. Следуя тексту Септуагинты и славянской Библии, буквальный смысл конкретного «человеческого слова, в которое Духу было угодно свое откровение облечь»8, в случае рассматриваемого нами повествования сводится к следующему: Бог (LXX: ό Θεός ) явился Аврааму у дуба мамврийского. Праотец, поднимая глаза, увидел над собой (LXX: επάνω αυτοΰ) три мужа (LXX: τρεΐς ανδρες), побежал им навстречу и поклонился до земли, говоря в единственном числе, т.е. обращаясь как бы только к одному из них: «Господи (LXX: κυριε), аще убо обретох благодать пред Тобою», и т.д.9 Затем Авраам готовил угощение «и ядоша (LXX: και εφάγοσαν). Сам же стояше пред ними (LXX: παρειστήκει αυτοΐς) под древом». Далее в эпизоде с Саррой о Господе говорится в третьем лице единственного числа. В 16-м и 22-м стихах речь снова идет о «мужах», а в 1-м стихе 19-й главы они же оказываются «ангелами» (LXX: οί δύο αγγελοι).