Страница 81 из 124
Мячин слегка передернул плечами.
– Я? Нет! Я просто не имею права на это. Вы же знаете директиву! Просите свое начальство, он может. Вот ведь… – Он полез зачем-то в портфель.
– Не надо, – с отвращением отмахнулся Нейман. – «С ответственностью! Как исключение! В оправданных случаях! В соответствующих обстоятельствах! К бешеным агентам буржуазии! К смертельным врагам!» – После каждого восклицания он вскидывал ладонь. – А Зыбин проходит как болтун, а не как бешеный пес!
– А если так, по-домашнему? Закрыть глаза на все, – улыбнулся прокурор, – вызвать двух практикантов поздоровее да часа в два ночи и поговорить с ним, а? – Было непонятно, говорит ли он всерьез или опять поддразнивает.
– Да, – грубо усмехнулся Нейман, – как раз! И закатит он мне хорошую голодовку, и будет держать ее с полмесяца. А врачи, которые будут кормить его через задницу, подадут на меня рапорт. И вы тоже напишете: «Без всяких разумных на то оснований майор Нейман усложнил следствие. Профессиональная беспомощность майора привела к тому, что…» Это же ваш стиль! И получу я по вашей милости хо-о-роший выговор. А если он сдохнет, тогда что?
Прокурор засмеялся.
– Еще вам и этого бояться! – сказал он. – При ваших-то… – он нарочно не окончил.
– Во-во! – подхватил азартно Нейман. – Во-во! Вот это самое и есть! За это самое вы меня все и ненавидите…
– Ну! Я вас ненавижу, – снова улыбнулся прокурор и сделал движение встать. Нет, он, конечно, не ненавидел этого Неймана, это не то слово, просто Нейман, этот мясник с лицом младенца, ему был физически противен, но сейчас он еще и недоумевал: в первый раз он видел, чтоб Нейман отступал перед своей жертвой. И под каким еще дурацким предлогом! Закатит ему этот болван голодовку! Придется его кормить! А вдруг сдохнет? Действительно, нашел, кому дурить голову! Да пусть все они подыхают! Первый раз, что ли, майору Нейману вбивать человека в гроб! И вдруг его как кольнуло. Глядя в голубые загадочные глаза Неймана, этого брата своего брата, он остро подумал: «А ведь это, пожалуй, неспроста! Верно, что-то такое случилось в Москве, чего никто еще не знает. Может быть, спущены новые установки? Может быть. Вождь что-то изрек? Или кто-то из руководящих проштрафился? Уже было однажды такое!»
Приподнявшись, он неуверенно смотрел на Неймана, не зная, что сказать или сделать. И тут зазвонил телефон. Нейман хмуро снял трубку, послушал и вдруг заулыбался.
– А, доброе утро, доброе утро, дорогая, – сказал он очень по-доброму, – то есть те, которые работающие, те уж давно отобедали, а всякие бездельницы да мамины дочки… Да, представь себе, уже два часа. Ну как нога-то? А кто у тебя был? Так и сказал? Ну слава Богу! А теперь вот подумай, что, если бы ты трахнулась не коленкой, а головой? Ну да, тебе на все наплевать, а вот что бы я моей дражайшей сестре стал бы говорить? Ну вот то-то и оно-то! Теперь возьми карандаш, запиши: Анатоль Франс. «Жизнь Жанны д'Арк». Знаю, что нет. Позвони в библиотеку. Если и у них нет, пусть от моего имени закажут в Публичной. Да, очень надо! Слушай, да не будь ты уж чрезмерно-то догадливой! У нас был один чрезмерно догадливый, так ему потом родственники посылки посылали. Да, вот так. Буду как обычно. Лежи смирно и никого не приглашай. Отлично! Исполняйте!
Он повесил трубку и поглядел на прокурора. Лицо его было теперь ласковым и простым. А глаза – как глаза у всякого пожилого, потрепанного жизнью человека, усталые и с прожелтью.
– Вот какая она у меня, – похвалился он, – лед и пламень!
– А что это у нее с ногой? – поинтересовался Мячин.
– Да сумасшедшая же, дура! – выругался Нейман нежно и восторженно. – Поехала на моем велосипеде ночью провожать подругу, ну и шарахнулась в темноте о столб. Когда подруга позвонила мне и я примчался, у нее на месте коленки была пачка подмокшего киселя, меня даже замутило, не переношу кровь! Видеть не могу! А она смеется! Что же, видно, родовое, отец грузин. Тамара Георгиевна Долидзе – как? Звучит?
– Звучит, – улыбнулся Мячин, удивленно приглядываясь к Нейману, – таким он его еще не видел.
– Но и наша кровь тоже есть в девчонке! Мой дед был кантонистом, а отец…
Снова зазвонил телефон, теперь вертушка. Нейман снял трубку и сразу погрузнел и потяжелел.
– Да, – сказал он скучным голосом, – майор Нейман вас слушает. Да, слушаю вас, Петр Ильич. Так точно! Так Аркадий Альфредович как раз сейчас у меня. Да вот сидим, разговариваем о жизни. Слушаюсь. Ждем, – он положил трубку. – Сейчас полковник придет, какие-то вопросы у него к вам.
Он плотно уселся в кресло, вынул трубку, набил и закурил.
– Ух! Хорошо! – сказал он.
Глава ІІІ
– Ну, привет громадянам, – сказал Гуляев, входя. – Привет, привет!
Был он низкорослый, тщедушный, мальчишистый (его дразнили хорьком), в огромных роговых очках. Когда он снимал их, то становились видны его неожиданно маленькие, постоянно моргающие и воспаленные глазки. И тогда все его лицо теряло свою зловещую и таинственную значительность. Мужик как мужик.
– Куда же ты это пропадаешь, прокурор? – продолжал он, проходя к столу. – В прокуратуру звоню, говорят: ушел в наркомат, звоню в прокурорскую комнату, говорят: был, да весь вышел. Так куда же ты это все выходишь, а?
– Да вот видишь куда, – хмуро усмехнулся Мячин, – сидим уже час, вентилируем твоего Зыбина.
– А что такое?
– Ноту он нам прислал, – объяснил Нейман.
– Ноту? Ну, это он умеет, – равнодушно, согласился Гуляев, ожидая, пока Нейман встанет и уступит ему свое место, – этому-то мы его обучили! – Он сел, вынул блокнот и положил его перед собой. – Полина Юрьевна Потоцкая, – прочитал он, – сотрудница Ветзооинститута, говорит вам это что-нибудь?
– Мне даже очень много, – усмехнулся Нейман, – коронная свидетельница Хрипушина. Его от нее чуть удар не хватил. Ну как же? Вызвал ее повесткой на дом – не явилась! Оказывается, дома не было, а повестку подруга приняла. Тогда вручили на службе лично – и опять не явилась! В институте нет, дома тоже. Только через три дня узнали: попала в больницу. У нее там какой-то привычный вывих, вот и обморозилась в горах.
– Так что ж, так и не допросили? – удивился Гуляев.
– Ну почему же нет! Допросили! – Голос Неймана иронически подрагивал. – Да еще как! Десять листов с обеих сторон они с Хрипушиным на пару исписали. Потом еще пять прибавили. Принес он их мне. Я прочел и говорю ему: «Ну вот, теперь все это, значит, чистенько перепечатайте, сколите и отошлите в „Огонек“, чтоб там печатали с картинками. Гонорар пополам».
– И что там, так ни одного дельного слова и нет? – засмеялся Мячин.
– Ну как нет! Там пятнадцать страниц этих слов. Целый роман! Море. Ночь. Луна. Он. Она. Памятник какой-то немыслимый, краб величины необычайной. Они его с Зыбиным под кровать ему засунули, потом вынули, в море отпустили. Вот такой протокольчик! А не хочешь, говорю, посылать его в журнал, тогда тащи-ка его в сортир. Так сказать, по прямому его назначению. Ну а что вы об ней вспомнили?
– Так вот, звонит она мне. Просит принять. – На минуту Гуляев задумался. – Ну так что ж, может, тогда и отослать ее к Хрипушину? Или вы с ней сами поговорите? – Он взглянул на Неймана.
– Ну нет! Пусть она идет к своей бабушке, – серьезно сказал тот, – может, вот Аркадий Альфредович захочет ее увидеть. Вот ведь! – Он прошел к столу, достал из него папку, из папки черный конверт с фотографиями, выбрал одну из них и подал Мячину. – Взгляните-ка! Как?
– Да-а, – сказал Мячин, вертя фотографию в руках, и вздохнул. – Да-а, – он протянул фото Гуляеву. – Посмотри!
– «Люблю сердечно, дарю навечно», – прочел Гуляев, – да что это она? Такая барыня и вдруг…
– А это юмор у них такой особый, – зло ухмыльнулся Нейман. Он был раздражен и взвинчен, хотя и старался не показать этого. – Для нас, дураков, конечно. И он ей тоже – «Во первых строках моего письма, любезная наша Полина, спешу вам сообщить…» или «К сему Зыбин». Остряки-самоучки, мать их так!
– А прическа-то, прическа, – сказал Гуляев.
– А наимоднейшая! Как у звезд! У этой прически даже особое названье есть. Путти? Мутти? Лили? Пути? Аркадий Альфредович, не слышали?
– Нет, не слышал, – сказал серьезно прокурор и отобрал у Гуляева карточку, – у Лилиан Путти не прическа, а стрижка, и очень низкая, вроде нашей польки. А она тут под Глорию Свенсон. Такие прически года три тому назад были очень модными.