Страница 127 из 164
Диоген Синопский говорил, что «судьбе он противопоставляет мужество, закону—природу, страстям— разум» (VI 38). Интересен спор Диогена с Платоном: говоря об идеях последнего, Диоген утверждал, что он не видит «чашности» и «стольности», но видит чашу и стол. Платон же ему отвечал, что для чаши и стола у Диогена есть глаза, а для «чашности» и «стольности» у него нет разума. Этот рассказ Диогена Лаэрция тоже имеет безусловный теоретико–философский смысл. Но прочие изречения Диогена Синопского почти только этические.
Во–вторых, что касается специально киников, то нужно считать вполне естественным обильное наличие у них разного рода изречений, свидетельствующих об их борьбе с тогдашними культурными традициями и с тем, что они считали необоснованными предрассудками. О Диогене Синопском: «Когда кто–то привел его в роскошное жилище и не позволил плевать, он, откашлявшись, сплюнул в лицо спутнику, заявив, что не нашел места хуже» (VI 32). О том же Диогене читаем: «Однажды он закричал: «Эй, люди!» — но, когда сбежался народ, напустился на него с палкой, приговаривая: «Я звал людей, а не мерзавцев»» (там же). После окончания театрального представления, когда зрители уже уходили из театра, Диоген стал пробираться в театр, а на вопрос, зачем он это делает, ответил: «Именно так я и стараюсь поступать всю свою жизнь» (VI 64). Он завтракал на площади, рассуждая: «Если завтракать прилично, то прилично и завтракать на площади; но завтракать прилично, следовательно, прилично и завтракать на площади» (VI 38).
В–третьих, от киников дошло очень много разного рода афоризмов и изречений, свидетельствующих об их большом социально–политическом свободомыслии. Ан–тисфен признавал не государство вообще, но только государство, состоящее из хороших людей: «государства погибают тогда, когда не могут более отличать хороших людей от дурных» (VI 5). Тот же Антисфен рекомендовал афинянам постановить, что все ослы суть лошади. И когда у него спросили, в чем смысл такой нелепости, он ответил, что это относится к таким случаям, как избрание невежественных людей (т. е. ослов) в полководцы. По Диогену Синопскому, «демагоги—это прислужники толпы, а венки—прыщи славы» (VI 41).
Тот же Диоген не только презрительно отзывался о Демосфене, которого считали в те времена вождем греческого народа, но с таким же презрением относился и к македонской экспансии. Он рекомендовал похоронить его лицом к земле на том основании, что скоро нижнее станет верхним, т. е. Македония вскоре возьмет верх над Грецией. На вопрос Филиппа Македонского, чем он занимается, Диоген ответил: «Слежу за твоей ненасытностью» (VI 43). Этот Диоген считал несчастными тех, кто завтракает и обедает вместе с Александром, т. е. завтракает и обедает только тогда, когда это угодно самому Александру. Беззастенчивость и презрение Диогена Синопского к Александру стали общеизвестными. Когда Александр, подойдя к нему, сказал, что он, Александр, великий царь, Диоген довольно беззастенчиво, если не прямо нахально ответил ему: «А я—собака Диоген» (VI 60). Когда Диоген грелся на солнце, а подошедший к нему Александр сказал, что он выполнит все, что хочет Диоген, последний ответил: «Не заслоняй мне солнца» (VI 38). Однако интересно то впечатление, которое произвела на Александра такая дерзкая «собака»; ведь именно Александр сказал: «Если бы я не был Александром, я хотел бы быть Диогеном» (VI 32).
Можно привести еще и другие примеры изречений Диогена Синопского для иллюстрации его общественно–политического свободомыслия. На вопрос одного тирана о том, какая медь лучше для статуй, он ответил: «Та, из которой отлиты Гармодий и Аристогитон» (VI 50)[134]. Дионисий, сиракузский тиран, по Диогену, обращается с друзьями «так же, как с мешками: полные подвешивает в кладовой, а пустые выбрасывает» (там же). На вопрос о том, что в людях самое хорошее, он ответил: «Свобода речи» (VI 69). О довольно презрительном отношении Диогена Синопского к существующим государствам свидетельствует тоже известное его изречение: «Я—гражданин мира» (VI 63). Впрочем, полным анархистом Диогена считать все–таки нельзя. По–видимому, он какую–то власть все–таки признавал, поскольку себе он приписывал умение «властвовать людьми» (VI 74), а из законов он отрицал только те, что ведут к разобщению людей. Если законы служили общительности, то такие законы он вполне признавал.
3. Портретное искусство. Применяемая Диогеном Лаэрцием манера историко–философского изложения, отличаясь большой пестротой и неустойчивостью, ввиду именно этих своих черт приводит иной раз к довольно ярким результатам, которые со всей добросовестностью мы должны отметить, если отмечаем неудачи Диогена.
На наш взгляд, довольно ярким портретом является у Диогена Лаэрция его Сократ. Как мы видели, биография Сократа и весьма подробна, и касается разнообразных черт характера философа, и рисует его отношение к жизни, не исключая, впрочем, самого настоящего натурализма.
Менее яркую, но все же достаточно выразительную картину представляют у Диогена кире«аики. Художественными чертами отличается портрет прежде всего самого Аристиппа, в сравнении с которым гораздо менее ярко даны сторонники Гегесия и еще менее—сторонники Анникерида. Наконец, слабее всего представлены сторонники Феодора.
Из других сократиков весьма выразительной и психологически сложной является характеристика Менедема, представителя элидо–эретрийской школы. Диоген нанизывает здесь такого рода противоречивые черты характера и поведения Менедема, что столь интересная для IV и III вв. до н. э. и захватывающая исследователя сложность представляется даже маловероятной.
Менедем отличался чрезвычайною важностью. Эта важность стала даже поводом для насмешек над ним киников же Кратета и Тимона. Первый назвал его: «бык эретрийский», а второй: «Праздноглаголатель встал, величавые брови насупив…» (II 126). Диоген приводит также ряд анекдотов, показывающих, что в своей важности Менедем мог даже вызывать страх, тем более что он был остер на язык. По–видимому, важность Менедема нужно связывать с его тщеславием, толкнувшим его к политической деятельности. Не отличаясь философским спокойствием духа, Менедем очень волновался при исполнении положенных обрядов и, воскуряя ладан, положил его мимо кадильницы. Это, впрочем, не помешало Менедему сохранять великолепное присутствие духа перед тираном Никокреонтом на Кипре и сделать ему суровый приговор за то, что тот не умеет должным образом почитать философов. Диоген говорит о Менедеме как о человеке великодушном и благородном, хотя и трудно понять, что он имеет в виду, так как следом за этим определением идет похвала атлетической крепости Менедема.
Таковы черты, характеризующие внешний официальный облик Менедема. Все это, однако, не мешало ему заниматься, помимо дел государственных, делами и самого обыкновенного, бытового характера, и об этом наш автор также не забывает сказать. В частности, Диоген расписывает сомнительную женитьбу Менедема. Со своим другом Асклепиадом они женились на матери и дочери, причем на матери женился младший, Менедем. Женившись вторично, он уступил жену овдовевшему Аск–лепиаду, оставив, правда, ее своей экономкой, так как вторая его жена была из богатой семьи.
Менедем был отменным спорщиком, а вести дела с ним было трудно из–за его скрытности, уклончивости и находчивости. Правда, после устных разбирательств Менедем, проявлявший воинственность, «подчас уходил с подбитым глазом» (II 136). Это, однако, не мешало ему иногда проявлять необычайную мягкость в отношениях с людьми. Так, он дал охрану жене того самого Алексина, над которым сам же потешался и которого жестоко вышучивал. Говоря об этом, Диоген, правда, не вспоминает уже о том, что Кратета, насмехавшегося над ним самим, он засадил в тюрьму.
Менедем был очень гостеприимен и часто устраивал попойки для поэтов и музыкантов. Диоген Лаэрций сообщает также о заведенном у него порядке устраивать пирушки. При всем том, однако, Менедем не придерживался обычаев и не заботился о своей школе: никакого порядка при нем, говорит Диоген, не было заметно.
Менедем был замкнут и суеверен, а умереть ему пришлось от огорчения. Будучи оклеветан, Менедем ушел в изгнание и жил в Оропе при храме. Когда его обвинили в пропаже храмовых золотых сосудов и заставили покинуть город, он, захватив жену и дочерей, уехал к Антигону, там и умер от огорчения. По другому рассказу, Менедем умер после семидневной голодовки. Как бы там ни было, его конец связан с изгнанием из родного города, что еще раз подчеркивает противоречивость и сложность его судьбы: в первое время эретрийцы смотрели на него с презрением и обзывали пустозвоном и псом, потом стали им восхищаться и вверили ему город, и, наконец, сообщает Диоген Лаэрций, он был оклеветан и умер на чужбине.