Страница 82 из 84
- Квасов! на одно дыхании выдохнула вся церковь.
- Точно! Игорь Квасов. Несколько строчек он написал, а стоят они дорогого, ибо о характере и душе русского человека очень хорошо поясняют.
Священник откашлялся еще раз:
У мужика земли
Едва-едва,
Избу построить
Полтора на два,
Да под картошку малость
Три полоски.
А он сажает
Под окном березки...
Вот мой завет вам, дети мои: умножайте в мире доброту, берегите его красоту. А Господь Он ведь щедр, Он даст вам все, в чем вы нуждаетесь. И не забывайте каждый день благодарить Его за это. Будьте на земле добрыми хозяевами - как зеницу ока храните каждую травинку, каждый куст, каждый цветок, каждую птицу и каждого зверя. Птицы... Вот есть такая птичка реполов. Так ее называют в народе. А еще у нее есть другое название коноплянка. Маленькая, серая, неприметная. Питается семенами, причем самых сорных растений. Короче, чем не русский мужичок скромный, трудолюбивый, все время с землей связан. Но как запоет коноплянка-реполов песню свою и слеза прошибает тебя, и сразу жить хочется, и любить мир хочется, и сделать что-то доброе. Такая песня у этой птички. И чем звонче песня тем выше коноплянка к небу поднимается. Вот и вы, любезные мои Асинкрит и Лиза, живите так. Ногами стойте крепко на родной земле, берегите и любите ее, а душой, сердцем поднимитесь к небу. Как малыш тянется к елке за игрушкой, стараясь достать ее из последних сил, так и вы тянитесь. И не оставит Господь вас и потомство ваше. И будет долго век ваш. И будет щедр плодами сад ваш. А теперь прощайте. И идите с миром.
И старец перекрестил присутствующих.
Глава сорок седьмая
Прощальное дерево.
Сидорин стал пленником бесконечной русской дороги. И не жалел об этом. Вот и сегодня, он шел с раннего утра то чистым полем, то высоким, как готический собор, сосновым бором. А вот и речка, из тех, которые были так любы Асинкриту: быстрое течение прозрачных струй, каменисто-песчаное дно, от одного Серега до другого всего с десяток метров.
Он разделся до гола и бросился в воду. На миг перехватило дыхание, холод обжог до самых костей, а потом пришли нега и блаженство. Асинкрит лежал на спине, а река несла его на своих заботливых руках меж кувшинок и лилий. Над Сидориным, словно инопланетные корабли, пролетали стрекозы. Там, где становилось совсем мелко, Асинкрит останавливал свой полет на речных струях, возвращался по берегу назад, и все начиналось сначала. Пока, наконец, он в счастливом изнеможении не упал на бархатную мураву и не забылся сном.
Долгим ли, коротким Бог весть. Проснулся Сидорин будто от прикосновения. Он вскочил и увидел, что в нескольких шагах от него сидит старик. В руках суковатая палка, редкими седыми волосами ласково играет ветерок. Старик не отрываясь смотрел на воду, пока Асинкрит сконфуженно натягивал штаны. Затем повернул голову в сторону Сидорина и приветливо улыбнулся.
- Славная речка Кермиська. Не правда ли?
- Правда.
Нескольких мгновений было достаточно, чтобы он поразился тому, насколько молодые у старика глаза. Глядят так, словно видят тебя насквозь. Сидорину даже стало не по себе.
Слово за слово завязался разговор, неспешный, как летние облака. Через какое-то время Асинкрит с удивлением обнаружил, что успел рассказать незнакомцу и об уходе в назначенный час отца Николая, и о смерти после трех дней жизни маленького Федора, ребенка Галины и Вадима, о тяжелой болезни Любы. В глазах старика было нечто по-отечески родное, и, пусть говорил он мало, но Сидорин нисколько не сомневался в том, что его понимают. И тогда Асинкрит стал рассказывать от увиденном на российских дорогах о вымирающих деревнях, их жителях, никому не нужных и спивающихся. О больших городах, где позорная нищета соседствует с не менее позорной роскошью. И, самое главное, о том, что из его души, как-то тихо ушла радость. Вроде бы и грех жаловаться, но отчего-то все, даже хорошее, принимается, как должное. а все плохое, как страшная несправедливость. К примеру, почему так судьба несправедлива к Глазуновым, его друзьям? Почему как только он, Асинкрит, нашел себе учителя, тот покинул его?
- А зачем вам учитель? вдруг спросил незнакомец.
- Как это зачем? искренне удивился Сидорин, - чтобы... чтобы... учить меня, дурака, уму-разуму.
- Это заблуждение: дурака нельзя научить.
- Но я же про дурака образно...
- Вот как? А мне показалось, что вы отвечаете за свои слова.
Асинкрит был сбит с толку. Самое интересное, ни спорить, ни гневаться не хотелось. А старик продолжал, глядя Сидорину прямо в глаза:
- Вам же было сказано: благодари Бога и неси с благодарностью свой крест. И поверьте, человек от которого вы это услышали, меньше всего хотел, чтобы его называли учителем. Учитель у нас всех один и у него, и у меня, и у вас. Ваш друг ушел тогда, когда должен был уйти...
- Я это понимаю... умом.
- Поймите и сердцем.
Сидорин опустил голову. Он не пытался понять, кто этот человек, откуда, почему он так с ним разговаривает. Старик был прав, во всем прав. Если разобраться, с чего он, Асинкрит взял, что отныне, после встречи с обеими Лизами, после возвращения памяти, вся его жизнь будет сплошным праздником? Вот за него он был готов благодарить Бога. А когда пришло время утрат, скорбей и болезней вспомнил ли ты завет отца Николая?
Неожиданно старик улыбнулся и, протянув руку, потрепал Сидорина по голове.
- Не горюй. А у отца Николая и Феденьки все хорошо. Кланяться тебе велели.
Нет, это уж слишком. Асинкрит с удивлением посмотрел на старика, но тот не отвел взгляда.
- А откуда...
- Думаешь, вот возьму, и все тебе скажу. Хочешь верь, хочешь нет твое дело.
- Почему-то верю... А вас случайно не Николаем Угодником зовут? Простите, - последнее слово Асинкрит произнес неожиданно для себя самого.
- По-разному меня называют, - уклончиво ответил старик, стоит ли об этом говорить. Ты, знаю, стихи очень любишь. Хочешь, я тебе кое-что почитаю?
- Хочу, - Сидорин был совсем сбит с толку.
Старик стал читать. Это были стихи Виктора Гаврилина, поэта из Солнечногорска, с которым Асинкрит познакомился совсем недавно. С восемнадцати лет, после несчастного случая, Виктор был прикован к постели. Не то, что двигаться, даже есть без посторонней помощи, он не мог. А стихи его, глубокие, пронзительные сразу запали в душу Асинкрита. Среди них было Ито, что читал сейчас незнакомец:
Стена берез, где проступила медь,
еще постой в обилье августовском,
не облетай, не дай мне разглядеть
ни ворона, ни тучи над погостом,
куда нескорый протянулся путь
через чужую скорбь, через долину.
О, как легко еще с лица смахнуть
не сеть морщин, а только паутину!
Ее полно в запущенном лесу,
где никогда не навести порядок,
где дым костра колеблем на весу.
И я не знаю, почему он сладок.
Кадит, сгорая, небыль и былье,
и нету слез иль брага жизни слаще,
чем горькое отечество мое,
иль этот мир уже не настоящий?
И кажется мне, Родина моя,
ты просто даль, и выдумка, и память.
И в долгих святцах, за тебя моля,
осталось свечи возжигать и плавить.
И дней земных пусть и сурова нить
как рвется все! боюсь с тобой разлуки,
и всю тебя мне не с кем разделить,
как одиночество предсмертной муки.
Они надолго замолчали. Первым тишину нарушил Асинкрит:
- Выходит, я не случайно познакомился с Гаврилиным?
- О, люди! выдохнул старик, - когда ты будешь отвечать за свои слова? Ты спрашиваешь о том, о чем знаешь сам. Ты же другое хотел спросить, правда?
- Правда, - тихо признался Сидорин. Его крест... намного тяжелее моего?
- Так нельзя говорить, - ответил старик, - и сравнивать нельзя. Главное, что каждому из вас он дан по силам, по его силам. То, что несет Виктор ты не смог бы понести. И наоборот. Что так смотришь на меня? Вот сегодня твой путь в Богословку лежит, так?
- Так.
- Название тебе очень понравилось. А завтра в Шацк. Верно?
- Да, там у меня друг живет. Чудесная женщина, мы с ней...
- Я все знаю. Ты сейчас, наверное, в предвкушении встречи?
- Конечно. Нам есть, что вспомнить. Слава Богу, я теперь умею это делать вспоминать...
- Мы предполагаем, - перебил Сидорина старик.
- Что вы хотите этим сказать?
- Надоел ты мне! вдруг сверкнул глазами незнакомец, - что за удивительная манера выражаться. Почему "хотел"? Говорю! Сегодня ты придешь под вечер в Богословку, будешь стучаться в каждый дом, но никто тебя не пустит переночевать.
- В целой деревне и никто? Быть такого не может!