Страница 61 из 84
- А тут я у Пушкина...
- Точно. Ты мне понравился тогда: чего, говоришь, зря время тратим, поехали в Поршино. Тебя Михалыч и на кладбище водил, и в храм. Правда, батюшки не было, но тебя тогда одна местная старушонка впечатлила.
- Чем же, интересно?
- Рассказала о чудесах, которые стали происходить в церкви после того случая. Сначала на Крещение, когда из шланга воду в специальный чан наливали, чтобы святить потом, вода пошла кровавая.
- Серьезно?
- Вот те крест, - и Санек перекрестился. Сколько людей это видело! Все же воду ждали, а она красная. Ее слили, бак промыли, а вода опять такая же. Народ повернулся и в другой храм пошел. Только ушли люди, вода нормальная потекла. А еще через неделю икона Николая Угодника заплакала.
- Может, замироточила?
- В том-то и дело, что заплакала. Из глаз, будто серебряные, слезинки потекли, и застыли.
- Н-да.
- А статью ты написал.
- Как газета называется, не помнишь?
- У Михалыча вырезка есть. Статью потом наша районка перепечатала. Классно ты написал. Пушкина цитировал, про Михалыча написал, что он сейчас в Поршино за Россию ответчик...
- А что я из Пушкина взял, не помнишь?
- Эх, я на стихи не мастак. Прочитал забыл... Там про пепелище что-то было, гробы.
- Понятно.
- Вспомнил?
- Увы, только стихи.
И Сидорин продекламировал:
Два чувства равно близки нам,
В них обретает сердце пищу
Любовь к родному пепелищу
Любовь к отеческим гробам.
- А мы сейчас только деньги любим, - неожиданно подал голос таксист.
- Друг, как тебя зовут? спросил Михайлов.
- Степаном.
- Ты, Степа, лучше крепче держись за баранку и смотри вперед, а мнение твое меня сейчас меньше всего интересует.
- Понял.
- Вот и хорошо.
- Не надо ругаться, - примирительно сказал Сидорин, - ты, Александр, лучше еще что-нибудь про меня расскажи.
- В каком смысле?
- Я о себе что-нибудь говорил?
- Понял, дай вспомнить. Говорил, что у какого-то лесника живешь. Ты его все Петровичем называл.
- А где этот лесник живет не говорил?
- Вроде нет. Хотя... Нет, не помню.
- Значит, Петрович?
- Петрович это точно. Ты еще фразу сказал, до сих пор ее помню: мол, Петрович научил меня зверей любить, найти бы того, кто научит любить людей.
- Так и сказал?
- Слово в слово.
- Ну и как, нашли такого человека? спросил Сидорина Степан, не оборачивая головы.
- Слушай, мужик, тебе же сказали: крепче за баранку держись шофер.
- Не кипятись, брат, - мягко остановил Александра Асинкрит. Вопрос вполне законный, да и кто знает, может человеку поговорить необходимо: нормальные люди спать должны, а он нас в Москву везет.
- Деньги любит, вот потому и везет, - буркнул Михайлов.
- Эх, сказал бы я тебе, - таксист впервые повернул голову и бросил на сидоринского спутника красноречивый взгляд, - много ты о моей жизни знаешь.
- А я тебе не мать Тереза, мне плакаться не надо, - не сдавался Михайлов. - Самому есть что рассказать.
- Молодые люди, предлагаю пообщаться на нейтральные темы, - прекратил перепалку Асинкрит. Начинай, брат, - и он посмотрел на Александра.
- Я? удивился тот. Моя главная тема на вокзал раньше поезда попасть.
- Представляешь, и мне надо... очень-очень рано. И не в Москву, а еще дальше.
- Куда, если не секрет? поинтересовался таксист.
- В Т., где я имею счастье в данный момент жить... Ладно, тогда еще одно предложение. Одна моя знакомая девочка в такие моменты, когда душа не на месте, а моя точно сейчас не здесь, предлагает в города играть. Степан, начинай.
- Желание клиента закон. Житомир.
- Почему Житомир, Степан? спросил его Сидорин.
- А я родом оттуда.
- Теперь понимаю, чем ты мне не глянулся, - сверкнул глазами Михайлов. Западенция. Бендера.
- Сам ты Бендера! не на шутку обиделся таксист. Какая западенция мои все из-под Малина, это всего километров восемьдесят от Киева.
- А у вас сейчас, что Киев, что западенция все одно и то же.
- Слушайте, петухи, вы мне надоели. Твоя очередь, Александр.
- Только из уважения к тебе, Васильич. На какую букву надо?
- На "р".
- А на "р" есть города?
Таксист хмыкнул.
- Прошу без комментариев! "Р", "р"... О, вспомнил, Ржев!
- Есть ассоциации? - спросил Сидорин.
- Что есть?
- Ну, вспомнил ты его почему?
- Там у меня столько друзей! Кстати, во Ржеве все друг с другом спорят: нужно ли немцам, в смысле фашистам, на кладбище памятники воздвигать, или нет.
- Мне кажется, нужно. Их же насильно к нам погнали. В армию забрили и погнали. Кто же их спрашивал? Пусть хоть похоронят по-человечески, произнес таксист.
- Резон есть, - подумав, ответил Михайлов. А ты как думаешь, Васильич?
Сидорин сам предложил "пообщаться", однако сейчас понял, что думает только о своих Лизах. Но и попутчиков обижать не хотелось. И вот здесь, в ночном такси, он впервые прибегнул к приему, которым позже станет пользоваться очень часто. Пришли на выручку стихи не зря же Асинкрит так их любил. Они позволили Сидорину все объяснить, в сущности, ничего не объясняя и не тратя лишних слов.
- Я против.
И неожиданно для своих спутников, стал читать стихи:
Повесил фонарь немец в полночь,
Бомбил нас и станцию Колочь.
Огнем полыхала теплушка,
В ней хлеба осталась краюшка.
Грожу кулаком прямо в небо
За ломоть сожженного хлеба,
За трупы в снегу под откосом.
Я плачу... И сопли из носа.
И мать тоя, сгорбясь, устало
Идет мне навстречу по шпалам...
Потухни, фонарь, ради Бога,
Скорей над железной дорогой.
- Да, не все так просто, - после долгого молчания произнес Михайлов. Скажи, Васильич, стихи сам написал?
- Нет, конечно. Есть такой городок на Смоленщине Рудня, там этот автор живет Виктор Куневич.
- Не слыхал такого.
- Да и я, признаться, не слыхал. Сейчас такое время не до поэзии. Степан правильно сказал: люди деньги зарабатывают... Кто-то из друзей мне подарил книгу стихов Куневича. Вот и все.
- Слушай, ну и память должно быть у тебя!
- Это точно, - горько рассмеялся Сидорин, - все что в книгах прочитал - помню, а что было со мной когда-то в жизни забыл... Но все равно, привет Михалычу передавай.
- Не сомневайся, Васильич. Да я думаю, ты к нам еще приедешь.
- Обязательно! Вот только с делами управлюсь и приеду.
Они надолго замолчали. Первым тишину нарушил Степан.
- А у меня по литературе всегда тройки были. Да и те с минусом. Физику любил, химию. А когда пятый десяток разменял, на книги запал, представляете? Из-за чтения даже монархистом заделался. И это еще что, я с женщиной одной работал в таксомоторном парке. Анной Петровной Нелюбовой зовут, не слыхали?
- Кажется, нет, - ответил Сидорин.
- Поинтересуйтесь. Она в Переславль-Залесский из Москвы переехала, на пенсию вышла и вдруг стихи начала писать. Ни с того ни с сего в пятьдесят восемь лет.
- Ни с того ни с сего не напишешь, - глубокомысленно изрек Санек.
- Тоже верно. Но я, когда с ней работал, представить себе не мог, что она поэтессой заделается.
- А может баловство все это? вновь подал голос Михайлов.
- Ты что? Уже две книги выпустила. Мне одну подарила. С дарственной надписью.
- Степан, - спросил таксиста Асинкрит, - вам ее стихи нравятся, или все дело в том, что вы с ней вместе раньше работали?
- И то, и другое, - честно признался тот.
- Наизусть что-нибудь помните? Чтобы представление составить.
- Помню. Книжка тонкая всю за год наизусть выучил. Но вот вслух читать...
- А ты братан не ломайся, как тульский пряник. Сам сказал, желание клиента закон, - поддержал Сидорина Александр.
- Ну, хорошо.
И, откашлявшись, таксист стал читать:
Я в России не гостья,
Не чужая родня,
На российском погосте
Похоронят меня.
Под отеческим небом,
У свечного огня
Русской водкой и хлебом
Помяните меня!
У Нелюбовой Анны
Громких титулов нет,
Напишите на камне:
"Переславский поэт".
- Про водку и хлеб хорошо, - одобрил Санек. Ладно, ребята, давай дальше в города играть. Васильич, твоя очередь.
- Подожди, брат. Вы хорошо читаете, Степан, - Сидорин не лукавил. Что-нибудь еще вспомните, пожалуйста.
Попросил, а сам загадал: если новое стихотворение будет светлым то все закончится хорошо, если же...
- Что бы еще прочитать? Пожалуй, вот это:
Трава живет и нет ей дела,
Зачем она на свете белом,
И рвут ее, и мнут, и косят,
Все терпеливо переносит,
Пригреет солнце, дождик брызнет, -
Растет и радуется жизни!
Живу по принципу травы
И не ломаю головы
В чем жизни смысл, живу и ладно!
Пишу стихи довольно складно,
Кормлю собак бродячих, кошек,
Шью платье синее в горошек,
Гляжу на мир глазами внука: