Страница 14 из 14
Тяжело мне, замирают ноги…
Друг мой милый, видишь ли меня?
Если конец жизни — конец всего, то и спрашивать нечего.
Смерть — освобождение от муки жизни: так — в созерцании, в неделании, а как доходит до дела, сердце хочет муки, по тому что хочет любви:
О, Господи, дай жгучего страданья
И мертвенность души моей рассей!
Ты взял ее, но муку вспоминанья,
Живую муку мне оставь по ней!
Да, Тютчев мог бы спастись любовью и, если не спасся, то был уже на краю спасенья. Но не понял этого, — не понял и погиб или думал, что гибнет.
«Мое душевное состояние ужасно. Я изнываю в темной, бездонной пропасти. Смысл моей жизни утрачен, и для меня ничего более не существуете», — писал он в эти дни.
«Когда Тютчев вернулся из Ниццы в Париж, мы, чтобы переговорить, зашли в кафе на бульваре и, спросив себе из приличия мороженого, сели под трельяжем из плюща. Я молчал все время, а Тютчев болезненным голосом говорил, и грудь его сорочки под конец рассказа оказалась промокшей от падавших на нее слез». (Рассказ И. С. Тургенева в «Воспоминаниях» Фета).
На «Молчание», Sèlentèum, на всю жизнь и поэзию Тютчева лучший ответ — эти слезы.
В конце 1872 года он заболел. Как все одинокие, боялся остаться один и жался к людям. Несмотря на предостережения врачей, уже совсем больной, продолжал свою светскую жизнь. 1-го января 1873 года вышел по-утру из дому для новогодних визитов. Вскоре привезли его домой, разбитого параличом.
«Прикованный к постели, с ноющею и сверлящею болью в мозгу, не имея возможности ни приподняться, ни перевернуться, без чужой помощи, голосом едва внятным он требовал, чтобы ему сообщали все политические и литературный новости. Порывался встать на ноги, вернуть ceбе свободу движения, выйти на вольный воздух, но изнеможенный от напрасных усилий, падал в обмороке» (Аксаков).
Жизнь, как подстреленная птица,
Подняться хочет и не может.
11 июня сделался новый припадок: его внезапно охватили судороги и сменились оцепенением. Bсе думали, что он умирает; «но недвижимый, почти бездыханный, он сохранил сознание». И, когда через не сколько часов оцепенение миновало, он произнес чуть слышным голосом:
— «Какие последние политические известия?»
Большую часть дня лежал, как бы в забытьё или полусне, как тот созерцающий лебедь,—
Скользя между двойною бездной.
— «Ег horcht, ег denkt» (он слушает, он думает), — замечал доктор.
«Вокруг него велись речи его домашними, но он м о л ч а л».
Какова жизнь, такова и смерть: в молчании жил, в молчании умер.
Через 9 дней припадок повторился; теперь уже никто не сомневался, что он умирает. Священник прочел над ним отходную. Но через полдня умирающий ожил, а когда его стали поздравлять и обнадеживать, он только усмехнулся:
— «А, ведь, меня уже отпели»…
И тотчас прибавил:
— «Какие получены подробности о взятии Хивы?»
Все еще старался удержать над бездною ночи «покров дня».
Но меркнет день, настала ночь;
Пришла — и с мира рокового
Ткань благодатную покрова,
Сорвав, отбрасывает прочь…
Доктора уверяли, что ему остается жить день-два, но он прожил еще три недели. И все молчал.
Ранним утром, 15 июля, лицо его приняло внезапно выражение какого-то торжественного ужаса; «глаза широко раскрылись, как бы вперились вдаль; он не мог ни шевельнуться, ни вымолвить слова, — казалось, весь уже умер. Но никогда лицо его так не светилось мыслью, как в этот миг», — рассказывали потом присутствовавшие при его кончине. — «П р о с и я л и п о г а с», — уверяет Аксаков.
Как погас, мы видели; но как просиял, не видим. Его судьба — наша: если он просиял, то и мы тоже; но просияем ли, это еще вопрос.
Во всяком случае, то в чем видит Аксаков спасение Тютчева, — его православие — сомнительно. Недаром усмехается он в такую минуту, когда люди вообще не смеются.
— А, ведь, меня уже отпели…
Это отпевание — не пение ли жаворонка в тот вечер мглистый и ненастный, в поздний, мертвый час?
Как безумья смех ужасный,
Он всю душу мне потряс…
нет, чем бы не спасся он, — только не этим.
— «Не хочу я верить, чтобы Господь стал судить его Своим строгим судом», — говорит о. Алексей о своем погибшем сыне.
Мы видели гибель Тютчева здесь, на земле; чтобы увидеть его спасение в вечности, нам нужно понять, что соединяет его с существом, наиболее противоположным и подобным ему, быть может, не только здесь, но и в вечности, — с Некрасовыми
V
Лет шесть назад, около 1907—8 года, в Париже, зайдя к одному русскому эмигранту, будущему автору «Коня Бледного», Ропшину, я увидел у него на столе маленькую знакомую книжку, «Стихотворения» Тютчева, и удивился, огорчился: как, не ужели и здесь та же зараза, от которой я бежал из России?
Но скоро я понял, что это не так: не для отвлеченной эстетики, не для созерцания, а для действия, для дела жизни, все для того же дела общественного, нужен был Тютчев автору «Коня Бледного», точно так же как Некрасов нужен был тому поколению, из которого вышли народовольцы 70-х годов.
Тютчев — боль, но боль может быть ростом; Тютчев — яд, но яд может быть лекарством. Я понял, что Ропшин растет и лечится Тютчевым; растет из Некрасова, как из детских одежд, и лечится от Некрасова, как от детской болезни. Я понял, что Ропшин тянется к Тютчеву, точно так же, как Некрасов некогда тянулся к нему.
Некрасов — поэт общественности, Тютчев — поэт личности. Но правда личности— такая же вечная, как правда общественности. То, что я — я, так же таинственно и божественно, как и то; что все — все, другое великое Я — народ, человечество, общество. Индивидуализм, анархизм так же вечен и не полон, как социализм. Я могу жертвовать собою для всех, но все не могут мною жертвовать. Я один, единственный— такая же ценность для всех, как все для меня. Мир погибнет, а все-таки я — я, не только во времени, но и в вечности. Я себя не от людей принял и не людям отдам.
So bin ich ewig, denn ich bin!
И так, я вечен, потому что есмь!
(«Прометей», Гете).
Вот эту-то правду личности, правду одного, единственного (индивидуализм-анархизм), противопоставленную правде всех, правде общественной (социализму), Некрасов лишь смутно предчувствовал, но не сознавал.
Ее сознало или уже почти сознает поколение, из которого вышел автор «Коня Бледного». За этою правдой оно и потяну лось к Тютчеву.
Лишь жить в самом себе умей,—
правду молчания, уединения Ропшину надо было принять, чтобы противопоставить иной правде, именно здесь, в самом острие двух правде — в вопросе о революционном насилии, убийстве, терроре: «нельзя и надо убить».
Поколение Ропшина не только услышало зов Некрасова, но и пошло на зове:
От ликующих, праздно-болтающих,
Обагряющих руки в крови
Уведи меня в стан погибающих
За великое дело любви!
Но вот и любящие обагряют руки в крови; любя, ненавидят; любя, убивают.
О, как убийственно мы любим!
В видении «Коня Бледного» Некрасов и Тютчев соприкасаются, как два грозовых тока в молнии.
О, бурь уснувших не буди, Под ними хаос шевелится!
— это можно сказать не только о бурях пола, бурях личности, но и о бурях общественности.
Хаос ответил хаосу, террор пола и личности — террору общественному. От убийства к самоубийству, от убийственного соединения к самоубийственному уединению — таков наш путь.
Один ли Тютчев — «порченный», «сглаженный»? Нет, не один. Ко многим пришел «тот, кого к ночи называть неудобно», с лицом Азефа-провокатора; на многих легла «чернота тени» и окружила их «паническим ужасом».
Неправда личная, зло мировое заслоняется от Некрасова неправдой общественной, злом человеческим; от Тютчева — наоборот, неправда общественная — злом личным и космическим. Некрасов не видит смерти за жизнью; Тютчев не видит жизни за смертью.
Но Некрасов понял Тютчева, хотя бы только предчувственно, бессознательно, ибо «многое можно знать бессознательно» (Достоевский). А Тютчев не понял Некрасова. Вот почему сейчас, но, может быть, и м е н н о т о л ь к о с е й ч а с, Некрасов нам ближе, нужнее, современнее Тютчева.
К Некрасову мы были неправы в нашем декадентстве вчерашнем; будем же неправы и к Тютчеву в нашей сегодняшней общественности, чтобы восстановить правоту последнюю, понять и соединить обоих.
И вот почему из подземной пещеры Тютчевской Музы, Аэндорской волшебницы, где нашептано, накурено, наколдовано так «тихоструйно, тиховейно, дымно-легко, мглисто-лилейно», мы выходим с такою отрадою на вольный воздух, на Божий свет, хотя и на будничный, серенький день—
«понедельник» Некрасова.
Сейте, разумное, доброе, вечное!
— это обыкновенно, однозвучно, как шелест осенней капели или чуть слышный шелест слез людских, но зато нужнее сейчас, — нужнее, добрее, святые, а значит, и прекраснее, чем заклинания волшебные.
Некрасов погибал со всеми, Тютчев— один. Но оба могли бы сказать, как Некрасов умирающий: «ничего не понимаю, что со мною делается!» И мы все, погибая в злом соединении, в безличной общественности, с Некрасовым, — в злом уединении, в безъобщественной личности, с Тютчевым, могли бы сказать: ничего не понимаем, что с нами делается!
И если погибнем, то гибель наша будет здесь, в пропасти между Некрасовым и Тютчевым; а единственный путь спасения— мост, соединяющей оба края пропасти.
Тютчев и Некрасов — двойники противоположные. Что противоположны, видят все; что двойники, — никто. А стоит вглядеться, чтобы увидеть.
Некрасов весь в бессознательном действии; Тютчеве — в созерцании бездейственном. У Некрасова религиозное народничество революционное, во имя России будущей; у Тютчева — консервативное, во имя России прошлой (славянофильство тоже «религиозное народничество», хотя и с д р у г о го к о н ц а).
О самом Некрасове можно бы сказать то же, что он сказал о Чернышевском:
Его послал Бог гнева и печали
Сынам земли напомнить о Христе
О Христе — о свободе. А Тютчеву и Христос напоминает о рабстве:
Всю тебя, земля родная,
В рабском виде Царь Небесный
Исходил, благословляя.
Есть два рода людей. Одни верят или знают (тут знание и вера одно и то же), что, несмотря на всю неправду и зло мира, он все-таки в корне добр: «все добро зело». А из веры в добро — и воля к добру:
Сейте разумное, доброе, вечное!
Это — христиане, не в историческом временном, а в метафизическом, вечном смысле, хотя бы они во Христа не верили.
Другие верят или знают, что мир корне зол: «все зло зело», все к худу. Сколько ни сей доброе, вырастет злое. Это — не-христиане, опять-таки в смысле вечном, хотя бы они во Христа и верили.
К первому роду людей принадлежит Некрасов, ко второму — Тютчев. Некрасов извне атеист, внутри верующий; Тютчев извне верующий, внутри атеист.
Но, как ни противоположны они, а в какой-то одной точке, именно здесь, в вере, сходятся. Если бы Некрасов хотел, а Тютчев мог верить, это была бы одна вера.
Недаром понял Некрасов, только он один и понял Тютчева.
«Впечатление, какое испытываешь при чтении этих стихов («Осеннего Вечера»), можно сравнить с чувством, какое овладевает человеком у постели молодой умирающей женщины, в которую он был влюблен».
Да, Некрасов понял тайну Тютчева: вечную влюбленность, вечную женственность:
«О, как все это я любила!»
— говорить умирающая возлюбленная и умирающая Муза Тютчева. Уходя от земли, все еще любит землю:
нет, моего к тебе пристрастья
Я скрыть не в силах, мать-земля!
— говорить Тютчев, и мог бы сказать и Некрасов.
Ты, ты, мое земное Провиденье!
— кому и кем это сказано, возлюбленной— Тютчевым или матери — Некрасовым? Земле-Возлюбленной или Земле-Матери?
Оба верят в землю, оба любят землю. Но земля Некрасова — родная, дневная, здешняя:
Эти бедные селенья,
Эта скудная природа,—
та самая, которую так хотел и не мог полюбить Тютчев. А земля Тютчева — чужая, ночная, нездешняя:
Край иной — родимый край.
Некрасов любит землю, как тело матери, Тютчев, — как тело возлюбленной. Вечная Матерь — Вечная Возлюбленная. Одна — Земная, другая — Небесная. Сейчас их две. но будет одна: Небесная будет Земной.
Кто это? Что это? Оба не поняли.
Если бы Некрасов понял, что свобода есть-Бог; если бы Тютчев понял, что любовь есть Бог, то соединились бы две тайны русской поэзии.
Оба не поняли. Отцы не поняли, дети не понимают, — может быть, внуки поймут?