Страница 13 из 14
В этой противоположности двух теократий, восточной и западной, заключается главная мысль Довтоевского, который идет дальше всех славянофилов; но и он до конца не доходит. Тютчев дошел до конца -
О, будь же, царь, прославлен и храним,
Но не как царь, а как наместник Бога,
т. е. как папа Третьего Русского Рима.
Он божеством себя провозгласил;
О новом Богочеловеке
Вдруг притча родилась и в мир вошла,—
мог бы сказать Тютчев о папе не только Первого, но и Третьего Рима.
«На российском престоле находится государь, в котором воплотилась р у с с к а я м ы с л ь», т. е. мысль о царе, как о первосвященнике. В 1846 году император Николай I посетил Рим, был в соборе Св. Петра и молился у гроба апостолов. «Коленопреклоненный царь был не один, — говорит Тютчеве — вся Россия была там, склоняя колена вместе с ним. Будем же надеяться, что не напрасно вознеслась его молитва перед святыми останками» («Папа и римский вопрос», 1849 г.).
Между тем как новые славянофилы (Булгаков, Бердяев, Эрн, Флоренский и все вообще «Веховцы») косноязычно мямлят, — Тютчев говорить ясно и отчетливо: самодержавие с православием связаны, как внешность и внутренность, форма и содержание тело и дух. Самодержавие — Апокалипсис православия; православие в самодержавии исполняется. Разорвать их значит убить.
И, наконец, последний вывод — русская всемирная импepия.
«Нельзя отвергать христианскую империю, не отвергая христианской церкви. Они обоюдны (correlatèôs). Церковь, освящая империю, ее себе приобщила и сделала ее о к о н ч а т е л ь н о ю (абсолютною)». Единая вселенская церковь — единая вселенская империя.
Её восстановлению должны содействовать два великих дела: в области светской— образование Греко-Славянской империи; в области духовной — воссоединение церквей, или, вернее, поглощение западной церкви восточною.
«Империя существовала всегда, только меняла властителей. Четыре империи: Ассирийская, Персидская, Македонская, Римская. С Константина Равноапостольного начинается пятая, окончательная — христианская.
Её завершение — Россия..........................................................................................................................................................................................................................................................
Не замыкается ли здесь поэзия с политикой в один заколдованный круг? Не так же ли и здесь воля космоса к хаосу?
О, страшных песен сих не пой
Про древний хаос, про родимый!
И лицо самого колдуна не становится ли снова «темным, страшным, нечеловеческим»?
Всемирная монархия, на самом деле, не последний, а только предпоследний вывод: несмотря на всю свою логику, последнего вывода Тютчев так и не делает.
«Рим счел себя в праве устроить царство Христово, как царство от мира сего».
И святотатственной опеке
Христова церковь предана была…
«Разве присваивать себе божественное не значит отрицать его?»
Свершится казнь в отступническом Риме
Над лженаместником Христа…
Не от меча погибнет он земного,
Мечем земным владевший столько лет, —
Его погубить роковое слово:
«Свобода совести, есть бред».
Свобода — бред, — но ведь это и есть основная посылка Тютчева, из которой он делает все свои выводы. Дух свободы, дух революции — «антихристов духе».
Византийская реставрация Тютчева, эта драгоценная ткань оказалась непригодною для русской политики: дело обошлось дешевле. Но на полинялой тряпице современного национализма, если всмотреться в не го, — можно узнать тот же узоре — «орлики да крестики», как на златотканной ризе Тютчева........................................................
В 1855 г., во время коронации Александра II, в Москве, глядя с первой площадки Ивана Великого на толпу, ожидавшую царского выхода, Тютчев испытывал странное чувство: ему казалось, что прошли века, и «суд Божий совершился, Великая Империя основалась». — «Она вступала в свое бесконечное поприще там, в странах иных, под солнцем более ярким, ближе к дуновениям юга и Средиземного моря. Новые поколения овладели миром… и едва помнили о той тесной тьме, в которой мы теперь обитаем… И тогда все это Кремлевское зрелище, при котором я присутствовал, эта толпа, так мало подозревающая, что висит над нею в будущем, давящая друг друга, чтоб только увидеть царя, — все это показалось мне каким-то видением, далекого прошлого, а люди, что около меня двигались, как будто уже давно исчезли с лица земли. Я вдруг почувствовал себя современников правнуков…»
Казалось бы, радоваться? Но вот, вместо радости — тоска…
Что это значит? Или свет вечности— такой же болезненный, как свет смертного дня.
О, как лучи его багровы!
Как жгут они мои глаза!
Как бы то ни было, но лгать он больше не мог.
«Я сделал то, что было свойственно моей природе: я убежал из церкви и, одинокий, вернулся прямою дорогою в мою комнату, к моему шлафроку и к моему завтраку». К Обломовскому шлафроку и завтраку.
«Убежал из церкви», как «порченный» Яков, сын о. Алексея.
Этим и кончилась его политика. Жизнь народов, жизнь всех — такое же ничтожество, как жизнь каждого человека в от дельности, — тень тени, сон во сне.
Бесследно все, и так легко не быть.
Вернулся в молчание, в уединение. И оглядываясь на свою жалкую попытку подойти к людям, мог бы осудить себя снова страшным судом:
И чувства нет в твоих очах,
И правды нет в твоих речах,
И нет души в тебе.
Мужайся, сердце, до конца:
И нет в творении Творца,
И смысла нет в мольбе!
Как такая политика соединяется с таким нигилизмом? Этот вопрос надо по вернуть обратно: как такой нигилизм мог бы соединиться с иною политикой?
Нигилизм Тютчева вскрывает самую сущность того, что выдается и по сей день за русский стиль, за русский дух. Тютчев не лучше и не хуже других славянофилов: он только правдивее всех.
IV
Правдивость — оправдание поэта: ведь, поэзия не что иное, как высшая степень правдивости.
Самой страшной и жалкой правды о себе никто никогда не высказывал безжалостнее, бесстрашнее Тютчева. Может быть, эта последняя правдивость — от последнего одиночества. Есть такие признания, которых люди не делают не только другим, но и себе. Тютчев их делает, потому что — не боится быть подслушанным: он всегда один, бесконечно далек от людей, невидим для них, как «дневная звезда».
Когда человек один, то молчит или говорить с самим собою беззвучным, внутренним шёпотом. Слова Тютчева — такой шёпоте: они менее всех человеческих слов нарушают молчание.
Поэт может знать правду о себе, не зная правды о людях, о мире, о Боге; знать правду личную, не зная правды общей. Такова поэзия Тютчева.
Только раз в жизни прикоснулся он к общей правде — в любви. Уже почти стариком он полюбил молодую девушку.
«Читая его дышащие страстью письма, отказываешься верить, что они не вышли из-под пера впервые полюбившего 25-летнего юноши». — говорит лицо, близко знавшее Тютчева.
Пускай скудеет в жилах кровь,
Но в сердце не скудеет нежность…
О, ты последняя любовь,
Ты и блаженство, и безнадежность!
Мы почти ничего не знаем об этой любви; нам осталось от неё только несколько песен, ни с чем несравнимых в русской, а может быть, и во всемирной поэзии.
Он пожертвовал любви семейным счастьем, добрым именем, успехом в жизни, а главное, тем покоем, которым больше всего дорожил. И не только собою, но и ею, любимою. «Был палачем и жертвою вместе», — говорит тот же свидетель. Любя, убивал.
О, как убийственно мы любим!
Это длилось 14 лет, до самой её смерти.
Весь день она лежала в забытьи,
И всю ее уж тени покрывали;
Лил теплый дождь, его струи
По листьям весело звучали.
И медленно опомнилась она,
И начала прислушиваться к шуму,
И долго слушала — увлечена,
Погружена в сознательную думу.
И вот, как бы беседуя с собой,
Сознательно она проговорила
(Я был при ней, убитый, но живой):
«О, как все это я любила!»
Вот, когда он вышел из созерцания в действие, потому что любовь и есть главное действие, дело жизни; вот когда понял или по крайней мере, мог бы понять, что правда молчания, уединения—
Лишь жить в себе самом умей, —
еще не последняя.
На стон умирающей:
«О, как все это я любила!»
почему не ответил:
Бесследно все, и так легко не быть?
Не быть — не любить: только нелюбящий может принять смерть, как небытье. Любящий любит живое лицо любимого. Любовь есть воля к бессмертью личности.
Вот бреду я по большой дороге,
В тихом свете гаснущего дня.