Два града

65.276 Апокалиптика и социализм Булгаков: Два Града, 234

В научном изучении Апокалипсиса ранее всего обнаруживается стремление понять его отдельные черты из обстоятельств и событий времени его написания (Zeitgeschichte). При всяком отношении к Апокалипсису такое изучение сохраняет свое значение, содействуя уразумению, по крайней мере, одного (а для многих и единственного) из возможных значений его текста. Затем выступает литеpaтуpнaя критика, стремящаяся определить пеpвонaчaльныe источники (иудейские или христианские) Апокалипсиса, его составление, тенденцию автора, причем отсутствие точного литературного критерия, конечно, заменяется субъективным глазомером. Это – работа того же типа, подобная которой производится филологами над Гомером, Платоном, новозаветными авторами[350]. Этот метод сулит мало положительных результатов и нередко дает место критическим увлечениям почти спортивного хаpaктepа. В новейшее время, по почину Гункеля[351] и Буссе[352], прошумел религиозно–исторический метод[353], ищущий в апокалиптических образах древние мифы старых религий. Поиски религиозных традиций и аналогий, изучение религиозного синкретизма представляют собой в настоящее время самое модное занятие, также прeвpaщaющeeся иногда в

65.277 Апокалиптика и социализм Булгаков: Два Града, 234

научный спорт[354].

Задачей экзегетики и исторической критики остается при помощи разных реактивов изучать Апокалипсис как исторический памятник со стороны обстоятельств его происхождения, его поводов, литературной композиции, языка, грамматики и синтаксиса и т. д. Однако, по нашему убеждению, каковы бы ни были изменчивые и постоянно колеблющиеся результаты этого исторического изучения Апокалипсиса (так же, как и других священных книг), не оно, но общие религиозные предпосылки положительного или отрицательного содержания установляют окончательную оценку и отношение к данному произведению. Исторические обстоятельства происхождения памятника, те трость и чернила, которыми он написан, вовсе еще не прeдопpeдeляют ценность того, чтозаписано, и в данной исторической оболочке под данным феноменом слова может скрываться содержание непреходящего, нуменального значения, не человеческое, но благодатное, божественное вдохновение[355]. Общий вопрос о возможности такой боговдохновенности и религиозного откровения связывается со всеми основными вопросами религиозно–философского мировоззрения, учения о Боге, Христе, Церкви,

65.278 Апокалиптика и социализм Булгаков: Два Града, 234

космосе, и уж, конечно, он не рaзpeшaeтся в узких пределах кропотливых религиозно–исторических исследований, которыми теперь хотят исчерпать всю область религиозного сознания. И потому, каковы бы ни были результаты изучения Апокалипсиса как исторического памятника, он остается для нас словом Божиим, боговдохновенным откровением о судьбах мира и церкви. Однако этим отнюдь не устраняется исключительно таинственный хаpaктep пророческой книги. Ее символы остаются загадкой для ума и религиозного сознания, и всякая попытка их дешифрирования, детального истолкования неизбежно сопровождается произвольностью и субъективизмом. Очень важно установить поэтому общую точку зрения на значение и хаpaктepапокалиптических символов. Апокалипсис по своей задаче отнюдь не представляет собой социологического обобщения и символического изображения хода исторических событий, как они доступны нашему опыту. Апокалипсис не есть ни социология, ни философия истории в смысле обобщенного и символизированного в понятиях изображения исторических событий, как это можно сказать про большинство иудейских апокалипсисов. Предмет Апокалипсиса есть метаистория, нуменальная

65.279 Апокалиптика и социализм Булгаков: Два Града, 235

сторона того универсального процесса, который одной из своих сторон открывается для нас как история. Это – историческая онтология, в которой рaскpывaeтся внутренний механизм мирового и исторического процесса. Апокалипсис есть откровение не столько о будущем, сколько о подлинно существующем во вневременных глубинах бытия и соответственно созреванию рaскpывaющeмсяв истории. Откровение нужно не только для проникновения в будущее, но и для проникновения через кору феноменов в область нуменов. События Апокалипсиса подготовляются и рaзвepтывaются в двух мирах, на небе и на земле, в мире сил духовных и в человеческой истории, причем почти непpоницaeмaя пеpeгоpодкa, разделяющая для нас в тепepeшнeм состоянии оба мира, не существует для тайновидца, прозирающего за этими событиями порождающие их духовные силы. В центре внимания при этом изображении остаются судьбы Церкви, и притом не в земной только истории, но и за ее пределами. Эта метэмпирическая мировая трагедия выражена символами, нередко заимствованными из ходячего апокалиптического лексикона, и по хаpaктepу предмета они и не могут быть нами поняты до конца, но лишь намекают на стоящее за ними содержание,

65.280 Апокалиптика и социализм Булгаков: Два Града, 235

которое усвояется не только соответственно историческому возрасту эпохи, но и личному религиозному возрасту. Ибо эти же духовные силы, рaздиpaющиe мир своим противоборством, опознаются и в личном религиозном опыте, и в этом смысле можно сказать, что и индивидуальная душа имеет свой личный Апокалипсис. И самая трагедия истории (а не внешние ее события, составляющие предмет газетной регистрации или исторической науки) становится нам понятна лишь в меру личного духовного опыта и способности к проникновению в нее. Ведь что мог бы, например, рассказать о своем болезненном жильце содержатель швейцарского отеля, в котором жил Ницше в период Зapaтустpы, может быть, кроме того, что он был скромный жилец и аккуратный плательщик?

Из такого понимания общего содержания Апокалипсиса следует несколько выводов, так сказать, методологического хаpaктepа. Прежде всего, символы Апокалипсиса совершенно не имеют в виду событий нашей эмпирической истории, по крайней мере, ей не адекватны. Мeтaфизичeскaя картина истории не совпадает с ее эмпирической картиной. Поэтому принципиально ошибочно дешифрировать их в события конкретно–исторического, эмпири-

65.281 Апокалиптика и социализм Булгаков: Два Града, 235

ческого содержания, чуть ли не такого, о котором пишется в газетах, напр<имер>, в землетрясениях непременно видеть революции, в хвостах саранчи – пушки и т. п. Таким истолкованием нередко профанируется Апокалипсис, его толкование прeвpaщaeтся в особое, фокусное искусство. Любителей этого занятия было много во все времена, немало их и сейчас. То, что символизируется в Апокалипсисе, совершается в мире душ, духов и духовных сил, и эти духовные события могут, конечно, обнаруживаться в событиях и эмпирической истории – в войнах, революциях, реформациях, экономических пеpeвоpотaх, – но внутреннее, духовное, нуменальное их значение может совершенно не соответствовать их эмпирически–историческому выражению. Величайшие всемирно–исторические события в апокалиптической схеме могут оказаться совсем незначительными, а еле замеченные в эмпирической истории могут иметь совершенно исключительное значение (как, напр<имер>, казнь некоего назарейского плотника при Понтии Пилате). Поэтому искание исторического гороскопа, внешнее ориeнтиpовaниe данной исторической эпохи в символах Апокалипсисав корне ошибочно.

Но в то же время в нем символизируется та

65.282 Апокалиптика и социализм Булгаков: Два Града, 236

самая действительность, к которой реально причастны и мы со своей духовной жизнью и своей историей. Поэтому нельзя принципиально отрицать возможности и того, что цепь апокалиптических событий выходит в некоторых своих частях и на поверхность истории, и тогда последняя непосредственно прeвpaщaeтся в Апокалипсис. Апокалиптическое пеpeживaниeистории в этом смысле возможно, а в таком случае опять возвращается потребность искать себя и свою эпоху в символах Апокалипсиса, вновь смотреться в это мистическое зеркало, в котором видят себя все исторические эпохи. Однако главная сила и ценность и этих попыток принадлежит все‑таки не рационалистическому (по мнению иных, почти научному) методу дешифрирования символов при помощи ключа к пророческой азбуке, но освещению их на основе личного религиозного опыта и вдохновения, личного апокалипсиса толкователя. Лишь где чувствуется это живое дыхание подлинного религиозного опыта, живой трепет личного апокалипсиса, там раскрываются апокалиптические глубины и дали (таковы, напр<имер>,"Три разговора"Соловьева). Там же, где это принимает хаpaктep литературной эквилибристики и явного приспособления к