Два града

65.268 Апокалиптика и социализм Булгаков: Два Града, 230

Царствия Божия, и Апокалипсис, с его напряженной эсхатологией. Между обеими концепциями нет противоречия, потому что они относятся к разным планам. Но при этом совершенно не остается места мессианскому Царствию Божию от мира сего, иудейскому хилиазму. Исторический процесс предоставляется здесь естественным стихиям, история по–прежнему делается людьми и только людьми, хотя как живые религиозные личности они вносят в историю и оплодотворяющее начало Царствия Божия, насколько оно действительно есть внутри нас и руководит нашими действиями, определяя наши чувства и настроения. Но для христианского понимания истории невозможно и даже греховно, рассчитывая силы для совершения данного исторического дела, для достижения определенной исторической цели включать в их число, говоря фигурально, еще полки ангелов. Это все равно, что строить расчеты при войне с японцами не на числе пушек и кадров, но на числе икон, собранных Куропаткиным, даже при самом набожном их почитании.

Эсхатологические главы синоптических Евангелий, так называемый"малый Апокалипсис"(Мф. 24, 3 – 44, Марк. 13, 3 – 32, Лк. 15, 22 – 37, 21, 7 – 36), по внешней форме своей символики

65.269 Апокалиптика и социализм Булгаков: Два Града, 231

находятся в несомненной связи с апокалиптической литературой, как это очевидно для всякого, кто только с нею знакомился. Эта символика – те исторические чернила, которыми начертаны эсхатологические письмена Евангелия. Отрицать или уменьшать эту связь одинаково недопустимо и с точки зрения религиозно–исторической, научной, и с религиозной, ибо вечное содержание выражается в исторически данной, временной форме, облекается исторической плотью[342]. Притом, конечно, представляется отнюдь не случайным широкое развитие апокалиптических и эсхатологических представлений в рaссмaтpивaeмую эпоху. Душа мира в смутном сознании тянулась к свету нового откровения, котороеи явилосьв Мессиииз Назapeтa.

Лишь при специальном рассмотрении может быть установлена связь, существующая между литературной формой иудейских апокалипсисов и евангельских. Но как бы в деталях ни обрисовывалась эта связь, народный хаpaктep евангельского апокалипсиса уже намекает на то, что ясно для философствующего ума, именно на их символическое значение. Образы эти имеют значение символов для выражения нуменальных сущностей трансцендентного для нас мира. Ибо

65.270 Апокалиптика и социализм Булгаков: Два Града, 231

так называемое"светопpeстaвлeниe"и второе пришествие Сына Божия не принадлежит к числу земных, исторических событий эмпирической действительности, протекающих во времени, наступающих в таком‑то году, как старается определить Бейнинген и подобные ему адвентисты. Оно не совершится ни в каком году и вообще во времени, ибо выводит за самую форму тепepeшнeй временности, оно совершится вне времени или, если угодно, по окончании времени – "и Ангел клялся, что времени уже не будет"(Апок. 10, 6) – после смерти мира и человечества, которая, как и личная смерть, строго говоря, происходит вне времени, представляет упразднение временности[343]. Тот мировой transcensus, который здесь, разумеется, прeдполaгaeт предшествовавшую смерть одних и моментальное, аналогичное смерти изменение других:"Не все мы умрем, но все мы изменимся, вдруг, во мгновение ока, при последней трубе"(I Кор. 5, 52). Такие идеи, касающиеся области трансцендентного, совершенно недоступного эмпирическому восприятию, могут получить только символическое выражение, образы для которого взяты были из обычного языка апокалиптики. Потому всякое насилование в истолковании величественных и массивных

65.271 Апокалиптика и социализм Булгаков: Два Града, 231

образов конца мира, второго пришествия и страшного суда с применением к ним масштабов исторических событий и хронологических рамок, не огрaничивaющeeсялишь выяснением их общих религиозных идей, представляет не только плод недолжного любопытства, стремления проникнуть взором в занaвeшeнныe и приоткрытые лишь в меру надобности врата мировой (а в ней непременно и личной) смерти, но и просто методологическуюошибку.

Прямая связь с апокалиптической литературой в Новом Завете установляется, несомненно,"Откровением св. Иоанна". Для всякого, кто знакомился с подлинными памятниками апокалиптики, не может возникнуть и сомнения о том, что новозаветный Апокалипсис принадлежит к тому же литературному типу, что и другие апокалипсисы, и представляет в этом смысле не единственное в своем литературном роде, но одно из многих произведений этой апокалиптически настроенной эпохи. Он не был единственным и в христианской письменности, ибо существовали и другие, весьма читавшиеся, хотя и не имеющие канонического достоинства, апокалипсисы (христианские части Сивиллиных пророчеств и Вознесения Исаии[344], Апокалипсис Петра[345]), наконец, сохранившийся и до нас Пастырь Эрма

65.272 Апокалиптика и социализм Булгаков: Два Града, 232

(в видениях). И по времени своего происхождения – в конце I века, куда относит его в настоящее время самая придирчивая и вполне независимая критика[346], он является почти современным поздним иудейским апокалипсисам, напр<имер>, III Эздры, Варуха. Но этим литературным средством еще сильнее подчеркивается все внутреннее несходство, отчасти даже противоположность, существующая между новозаветным Апокалипсисом и большинством произведений иудейской апокалиптики (может быть, кроме канонической книги пророка Даниила). Различие это усматривается уже при литературном их сравнении, при котором, естественно, выступает вся единственность пламенных образов нашего Апокалипсиса, произведения притом вполне индивидуального[347]. Но еще глубже и принципиальнее выступит это различие, если мы обратим внимание на то, какие ответы в нашем Апокалипсисе даются на вопросы, поставленные апокалиптикой иудейской, и в какой мере мессианские чаяния ее молчаливо, но выразительно отвергаются и осуждаются новозаветным Апокалипсисом. Лишь поняв и почувствовав это, мы убедимся, сколь разные миры мы здесь пред собой имеем. Иудейская

65.273 Апокалиптика и социализм Булгаков: Два Града, 232

апокалиптика вся исполнена чаяний относительно ожидаемого, но не пришедшего еще мессии, в центре новозаветного Апокалипсиса стоит уже пришедший Мессия, Слово Божие, Господь Иисус. Первая от пришествия мессии ожидала наступления мессианского царства и преодоления мировой и исторической трагедии. Во втором изображается, уже после пришествия Мессии, обострение мировой трагедии, новые усилия борьбы зла с добром и огромные успехи зла, община верных гонима, мучима, должна вооружаться терпением. Вся перспектива мессианского царства и покоя, царствия Божия на земле, проваливается в эту вновь развернувшуюся и еще шире прежнего бездну мировой трагедии. На самом заднем плане по–прежнему остается перспектива эсхатологии, но уже с христианской ее определенностью – Апокалипсис и заканчивается пламенным эсхатологическим призывом:"Ей, гряди, Господи Иисусе!"Очевидно, что вся прежняя мессиология, все надежды, связанные с земным царством мессии, здесь отвергнуты, освобождены от национальной ограниченности, преодолены в своем чувственно–хилиастическом истолковании. С новой силой здесь утверждается неpaзpeшимость исторической трагедии в пределах истории.

65.274 Апокалиптика и социализм Булгаков: Два Града, 233

Объединяет иудейскую апокалиптику и христианский Апокалипсис только эсхатология с предваряющими ее образами: антихриста и последних мук и искушений.

Эсхатология и мессиология были той пуповиной, которая связывала сначала иудейство и христианство, но она же представляет собою место их изначального и основного расхождения. Оно коренится, конечно, в мистических глубинах религиозного мироощущения и осложняется, замaскиpовывaeтся, но отнюдь не прeодолeвaeтся и до наших дней и вообще останется до тех пор, пока не исполнятся времена и сроки и не прекратится, по непреложному пророчеству ап. Павла, иудео–христианскаяраспря.

Проблема Апокалипсиса вообще принадлежит

65.275 Апокалиптика и социализм Булгаков: Два Града, 233

к числу таких, которые привлекали к себе внимание во все эпохи. Здесь не место останавливаться на истории экзегетики Апокалипсиса[348], в которой очень рано уже определились два основных русла: чувственно–историческое понимание Апокалипсиса (примерно уже с Монтана) и спиритуалистическое (родоначальником его был африканский епископ Тиконий, IV век). Изучаемый как литературный памятник своей эпохи (а этим для большинства теперешних протестантских ученых[349] теперь почти исчерпывается значение его), он подвергается воздействию различных реактивов, обычно применяемых в исторической критике: диссекциям, анализу сравнительно–историческому, филологическому и т. д. Подвести какой‑нибудь общий итог всему пестрому многообразию научных мнений нет ни возможности, ни необходимости, тем более что знакомство с историей вопроса убеждает, как мало действительно прочных научных заключений и как много самых шатких, субъективных и предвзятых взглядов сюда привносится. Никоим образом нельзя отрицать научного значения этих исследований в их собственной области, если они не переходят за ее пределы в своих заключениях.