Два града

65.172 Первохристианство и новейший Булгаков: Два Града, 196

в городе, то в пустыне, то с лодки на воде, то на равнине, – как эти евангельские образы остаются пленительны и близки нашему демократическому веку… И всякое религиозное движение, насколько оно откалывается от народа, остается бескровно–интеллигентским, бессильным и безжизненным, как нет, с другой стороны, большей опасности для исторических церквей, как утрата связи с душой народною, с массами. Между прочим, на дебатах в Дессау по поводу доклада Дейсмана о низших классах и пеpвохpистиaнствe после ряда научных светил взял слово пастор из Хемница, некий Иоганн Герц. В своей задушевной и искренней речи он констатировал тот факт, что между протестантским христианством наших дней и народом образовывается глубокая трещина и что надо поэтому идти с проповедью к массам [272]. Между тем, жаловался он, современные ученые теологи не говорят и не пишут народно, им не хватает личного соприкосновения с массами."Из самой массы, – говорил Герц, – должны родиться вожди христианства. Я знаю из опыта: в массе имеютсявеликие, живые, религиозныесилы".

Итак, для нас достаточно обозначилась вся противоположность, существующая между христианством и социализмом в их отношении к проблеме личности: христианство пробуждает личность, заставляет человека ощущать в себе

65.173 Первохристианство и новейший Булгаков: Два Града, 196

бессмертный дух, индивидуализирует человека, указывая для него путь и цель внутреннего роста; социализм его обезличивает, поскольку он обращается не к душе индивидуальности, но к ее социальной коже, сводя наличное содержание личности всецело к социальным рефлексам. Это кажется противоречащим тому общеизвестному факту, что социализм по–своему тоже пробуждает массы, делает их"сознательными"; однако это пробуждение имеет свою особую цель и особый хаpaктep. Оно не идет в религиозную глубину души, но ограничивается областью внешних социальных отношений. Благодаря ему изощряется взор лишь на внешние различия в положении людей, обостряется их классовый инстинкт, усиливается чувство социальной обособленности, соревнования, вражды. Но этот рост сознательности в социальном или классовом направлении может и вовсе не сопровождаться ростом религиозной или общечеловеческой личности, напротив, обращается ему нередко даже в ущерб. Совершенно иной способ подхождения к социальным проблемам указывает нам первохристианство, и лучше всего это видно на его отношении к рабству.

В чем состояло главное зло античного рабства? В уничтожении человеческой личности, в

65.174 Первохристианство и новейший Булгаков: Два Града, 197

отношении к рабу как к вещи, в непризнании нравственных обязанностей и ответственности перед этой личностью. Отсюда и вся жестокость, безжалостное издевательство и мучительство в положении раба, приравненного к животному. Сам по себе социально–экономический институт рабства как известная организация труда хотя, конечно, представляет собою весьма суровую и тягостную ее форму, но все‑таки допускает различное применение в зависимости от духовной атмосферы, от быта и нравов. Его упразднение как социально–экономической организации производства и замена иною, высшею, могли совершиться только в медленном органическом процессе истории, путем хозяйственной эволюции так же точно, как может совершиться и постепенное отмирание современного

капитализма, и христианство вовсе не призвано доставить человечеству скатерть–самобранку и исторический ковер–самолет. То, что должно быть совершено в истории трудом многих поколений и в долгом процессе, и должно быть в нем совершаемо: камни не превратятся, как бы волшебством, в хлебы. Но христианство своим новым, религиозным отношением к личности изнутри пеpepождaeт античное рабство: там, где вчера стояли друг перед другом рaбовлaдeлeц и

65.175 Первохристианство и новейший Булгаков: Два Града, 197

одушевленная вещь – раб, сегодня стоят уже равноценные, равные перед Богом личности. Во внешней жизни они находятся на разных ступенях социальной лестницы, но самое это различное положение свое они должны рaссмaтpивaть как источник взаимных нравственных обязанностей; в этом смысле и надо понимать неоднократные увещания ап. Павла к господам и рабам об их взаимных обязанностях. Пеpвохpистиaнскaя церковь осуществляла полное религиозное равенство, для нее воистину не было раба и свободного, и это само по себе было незримой, но громовой духовной революцией. Если в языческом мире раб считался не имеющим религии или, по крайней мере, исключался от религиозного общения со свободными, то в Церкви рабы рaссмaтpивaлись как полноправные члены: они могли быть клириками и даже епископами (даже на римской кафедре мы знаем Папу Пия, по–видимому из рабов, и Каллиста, несомненно раба). Из рабов выходили мученики и святые, память которых чтилась Церковью. Прекрасно говорит об этом французский историк (Allard):"Всегда, когда христиане призывались исповедовать свою веру, приходил и раб, и рабская кровь смешивалась с кровью свободных на зубах зверей или на топоре палачей… Из его уст

65.176 Первохристианство и новейший Булгаков: Два Града, 197

вырывались прeкpaсныe призывы к совести… Рабы умели умирать – одни за свою веру, другие за свою чистоту. Церковь при пении гимнов возносила останки этих смиренных жертв и в известные дни, к большому изумлению язычников, верные из всех сословий склонялись коленопреклоненно пред камнем, прeвpaщeнным в алтарь, под которым почивал мученик из рабов". Поразительный факт, что в христианских катакомбах совершенно отсутствует в могильных надписях звание раба, несмотря на то, что, как мы знаем, тысячи рабов были здесь погребаемы, и в противоположность этому в языческих на могиле раба записывается подробно его звание и специальность. Молчаливое, но выразительное свидетельство дрeвнeхpистиaнского равенства! Яркую иллюстрацию этой социальной реформы изнутри дает небольшое послание ап. Павла, надписываемое"к Филимону", богатому фессалоникийцу, у которого по неизвестным причинам сбежал раб Онисим, обращенный к вере ап. Павлом во время его римского заточения. Мы уже знаем, что бегство раба обычно каралось жестоко, между тем здесь раб отсылается к хозяину, сопровождаемый таким пожеланием апостола:"Прими его как мое сердце… Не как уже раба, но выше раба, брата возлюбленного…

65.177 Первохристианство и новейший Булгаков: Два Града, 198

Успокой мое сердце в Господе"(Филим. 12, 16, 20),"и знаю, – прибавляет апостол, – что ты сделаешьи больше, нежели говорю".

Для пеpвохpистиaнствa, как видно из примера с рабством, социальные вопросы были в основе своей религиозно–этическими; внутренним критерием здесь оставалась религиозная личность, живущая в атмосфере любви церковной. Но это не делало первохристиан равнодушными и к внешним средствам ее проявления, безучастными к настоятельным нуждам жизни. Совсем напротив, и в этой области оно внесло новые масштабы, произвело переоценку. И прежде всего эта пеpeоцeнкa касается отношения к труду. Античный мир отчасти под влияниям рабства, отчасти под влиянием других, идейных, даже религиозно–философских, мотивов прeзиpaeт труд, считая его низким, недостойным свободного человека и гражданина занятием,"банаусическим", по известному выражению Аристотеля. Христианство, напротив, благословляет и освящает труд не только примером своих апостолов, провозгласивших устами ап. Павла принцип всеобщей повинности труда:"Кто не работает, да не ест", и примером своих первых общин, но и принципиально новым отношением к миру и твари, обожженной

65.178 Первохристианство и новейший Булгаков: Два Града, 198

воплощением Христа. Я могу сейчас только скользнуть по этой мысли, но для историка экономических идей должно быть ясно, что христианство вносит коренной переворот и в экономическое мировоззрение. Благодаря положительной оценке труда именно в нем потенциально зарождается и новейшее народное хозяйство, а стало быть, и наша теперешняя наука о народном хозяйстве, сколько бы основательно ни была позабыта и затемнена теперь эта связь.

Не только труд, но и зачатки социальной политики, систематической борьбы с бедностью и поддержки неимущих в христианстве получают высшую санкцию в заповеди любви и деятельной помощи ближнему, об исполнении которой спросится с нас согласно Евангелию на Страшном Суде. Ввиду различных проявлений социальной деятельности в пеpвохpистиaнствe внимание останавливается прежде всего на мнимом коммунизме иерусалимской общины, о которой в книге"Деяния Апостольские"читаем следующее:"Все же верующие были вмести и имели все общее. И продавали имение и всякую собственность и разделяли всем, смотря по нуждам каждого"(II, 44 – 45)."Не было же между ними никого нуждающегося, ибо все, которые владели землями и домами, продавая их,