Два года в Абези: В память о Л.П. Карсавине

Вот в чем я глубочайшим образом убежден: вопрос об отношении между христианством и атеизмом имеет абсолютный смысл. От ре­шения этого вопроса зависят судьбы мира. И пока это не сделается очевидным для всех, — будут только нарастать разлад, несогласие и непонимание.

Таким образом, в нашем разговоре перед каждым должен быть поставлен вопрос, считает ли он свои рассуждения такими, что в них ищется решение, необходимое для судеб мира, и тогда на нас лежит абсолютная ответственность за наши слова. Только скептик, выдвигая действие, преуменьшает значение слова. Между тем, ответ­ственность за слово никогда не была меньше, чем ответственность за действие. Если же в мотивах разговора берут верх престиж, эру­диция и т.п. — то разговор совершенно не стоит того, чтобы его про­должать.

Я убежден, что наши взгляды, которые сегодня могут казаться непонятными и даже непригодными, на самом деле просто являются непривычными. Массовое сознание обычно доверяет устойчивым сте­реотипам. Но придет день, когда, сделавшись привычными и обретя более или менее обкатанную форму, эти взгляды станут общим до­стоянием.

В заключение еще раз хочу сказать, что никаких побуждений говорить каким-либо обидным для Вас образом у меня нет.

Всего Вам хорошего.

Ваш А.В.

ВТОРОЕ ПИСЬМО А.А. ВАНЕЕВА К О. ПАВЛУ

Дорогой о. Павел!

У Вас, по моему впечатлению, слишком легко получается опро­вергать Ваших собеседников. Однако наш разговор, мне кажется, совсем не должен состоять из взаимных опровержений.

По моему впечатлению, Вы иногда говорите вещи, о действитель­ном значении которых не отдаете себе отчета. Но даже и в этом слу­чае нам незачем и не о чем спорить.

Если я правильно понимаю назначение христианства (и человека вообще), то оно в том, чтобы нам быть вместе, всем нам быть-вме- сте-во-что-бы-то-ни-стало. Эта задача внешней жизни столь важна, что ей должна быть подчинена жизнь внутренняя — со всей ее субъектив­ной свободой и субъективной несомненностью.

Религиозная жизнь, думается мне, требует от нас не столько ориентации на те или иные образцы, сколько наблюдения за собой, критического отношения к себе и — самоосознания.

Именно самоосознание является решающим, потому что оно в своей ясности не бывает односторонним актом человека. Решения о себе самом действительны потому, что под ними ставятся две под­писи, и они заверяются в двух канцеляриях, в эмпирической и абсо­лютной. Именно здесь совершается акт действительного присвое­ния или отторжения. Именно здесь выносятся не подлежащие апелля­ции судебные определения о том, что есть подлинно и что — иллю­зорно.

Что касается ума и возможности разъяснения, я, вспоминая слова "у кого много, тому прибавится...", о себе с грустью должен заключить, что не могу причислить себя к тем, кому прибавляется. Но — прибавляется или отнимается — это есть процесс и движение. Религиозность (как и жизнь вообще) есть процесс, через кото­рый выявляется завершенная и потому вечная определенность. Я даже выразить не могу, насколько все это представляется мне важ­ным.

Религиозность, имея жизнь и силу, воздействует на человека, изменяет его, выявляя его онтологическую определенность, но при этом сама в себе обязательно терпит изменения, сама движется, имея предел этому движению. (Издали — по времени — этот пре­дел сознавался очень возвышенно — в экзальтированных словах апофатики.) Религиозность, которая сохранялась бы без измене­ния, была бы бездейственной, остановленной и безжизненной.

Обычно, говоря о "живой вере", имеют в виду, главным обра­зом, ее выражение в поведении и вообще во внешней жизни, что, конечно, правильно, но в излишнем акценте на таком понимании присутствует ошибка, ведущая к стилизации. Суть живой религи­озности, включая и ее внешнее выражение, в ее собственной жизни, в ее религиозно-прогрессирующем воздействии на человека, а потому и в ее собственном движении и изменении, без чего не бывает ни воз­действия, ни вообще ничего живого.

Это верно для индивидуального человека, но потому и даже тем более верно для всей христианской религии в целом.

Ведь даже самые устойчивые выражения веры, призванные, казалось бы, стабилизировать ее, обеспечив ее определенность, — таинства, догматика, канон — сами явились не вдруг, а через доста­точно длительный период становления. Нужно понять, что религиоз­ность — как отношение человека к Богу и как осознание этого отно­шения — исторически изменяется, а лучше сказать, сама история христианских народов есть в некотором смысле не что иное, как внешнее выражение изменений, происходящих в религиозности и в христианском религиозном сознании.

Вот почему сегодня мера религиозной жизненности определяется отношением к атеизму.

Атеизм, таким образом, следует понять как предел движущейся религиозности, предел, на котором прекращается, терпит прерыв ре­лигиозность, сознающая себя в одних только культовых формах, но, вместе с тем, это предел, на котором религиозное впервые обре­тает свободу увидеть себя самое не только в культе, а в прямом содержании жизни. Это предел, на котором религиозное сознание, не уничтожаясь, а проходя через прерыв, впервые обретает свободу совместить себя с самосознанием, являя тем самым сокровенную, не гибнущую в прерыве, а через прерыв открывающую себя непре­рывность.

Всем этим ни в малой степени не ограничивается, не унижается религиозность, выражающая себя в культе, — напротив, только теперь все условное в ней. облекается в действительное достоинство безус­ловного и ей дается санкция, которая уже никем и никогда не может быть ни отвергнута, ни поколеблена.

Но здесь же, у этого предела, происходит знаменательная и даже роковая само-поляризация религиозности, осуществление прерыва посредством мучительных внутренних разрывов. У предела движу­щейся религиозности ее движение затихает, но не безболезненно, а в форме отшатывания и агрессивного неприятия какого бы то ни было движения, в форме жажды обосноваться в неизменности (вме­сто стремления выявить неизменность), которая поэтому есть жажда остановки и пребывания в анабиозе.

Это трудный и емкий вопрос. Я не хочу в него углубляться, но хочу сказать, что нынешняя религиозность, заявляющая о своем "консерватизме", на самом деле не консервативна, а модернистична, как модернистичен сегодня вообще вкус к старым формам, к пра- автомобилям, к гербам, к электрическим лампам в виде кероси­новых и т.п. Эта "консервативная" религиозность, повторяю, не консервативна, а — декоративна. Она обнаруживает страсть к внешней форме, к примериванию и прилаживанию себя к религиоз­ным стереотипам, к провозглашению обветшавших представлений, которые выдвигаются не ради их (утраченного) смысла, а ради выра­жения отношения, ради демонстрации своих симпатий, что и состав­ляет существо стилизации.

Но как раз в этом пункте между такой религиозностью и атеиз­мом происходят тонкие переливы друг в друга.

Образ лубочной, стилизованной и декоративной религиозности соответствует тому, как представляет себе религиозность атеизм, и та религиозность, которая сама хочет быть такой, движется, оче­видно, внутренним, скрытым (именно под формой религии) атеизмом. Со своей стороны, нынешний атеизм барствует в куль- турофильстве и оттуда покровительствует такой религиозности и даже рад терпеть ее при себе в качестве, допустим, этнического или географического экспоната, или даже отдушины за собствен­ные пределы.

Может быть, я недостаточно точен, или преувеличиваю, или одно- сторонен, но положение вещей сегодня, в общем, примерно таково.

И я думаю, что наш разговор, независимо от того, будет ли он иметь продолжение, имеет смысл не со стороны опровержений и отверже­ний, а со стороны осознания той духовной ситуации, в которой мы живем, и со стороны совместных усилий — не поучать друг друга в цитатах или без них — а по уяснению религиозных проблем, предъ­явленных нам временем.

На этом кончаю.

Искренне Ваш А.В.

ПАМЯТИ АНАТОЛИЯ АНАТОЛЬЕВИЧА ВАНЕЕВА (в дни похорон)

Окончился трудный, трагический и глубокий жизненный путь Анатолия Анатольевича. Близкие люди будут хранить в себе образ любимого человека, и нити наших чувств проникают далее, где умер­ший жив для нас, где он становится нам еще ближе, открывается еще глубже. Так не только для верующих в Бога, знающих, что смертью открывается человек Богу окончательно. Так для всех, кто чувст­вует близкого человека и после его смерти. Любовь свидетельствует в нас, что остается с нами и приближается к нам тот, кто ушел от нас. Умерший уходит и умерший приближается к нам. Это — в глубине на­шей души, и там — на своем месте...