Два года в Абези: В память о Л.П. Карсавине

Умоперемена есть наше прямое, хотя и только "познавательное" причастие Абсолютному. Христианская вера действенно осущест­вляет себя в Таинствах Церкви, в нашем образе жизни, но и в нашем образе мысли. Было бы ошибкой думать, что актуализация в нас Абсолютного возможна без ее осознания, т.е. как-то иначе, чем через актуализацию Богосыновства, которое уже дано нам в нашей вере в личное Воскресение и в то, что Церковь есть Тело Христово. Поэтому догматическое сознание есть существенное содержание нашей рели­гиозности, в нем замыкается последнее звено, через различение соеди­няющее наше эмпирическое "я" с Абсолютным.

5.

В нашем пересказе религиозно-философских идей Л.П. Карсави­на главную задачу мы видели в том, чтобы передать их целостный характер или то "всеединство" его мысли, благодаря которому она, оставаясь тождественной себе, раскрывается в разных содержаниях. Христианская идея в его индивидуальном увидении столько же свое­образна, сколько и сомкнута с традицией. Ничто из традиционных представлений не отрицается, не выбрасывается, не переиначивается, всякое исторически имевшее место понимание оставляется и, по су­ществу мысли Карсавина, должно быть оставлено на своем месте, и, вместе с тем, предлагается все увидеть как бы заново, именно, из совершенства или с точки зрения Абсолютного.

"Познавательное причастие" Абсолютному — звучит довольно скромно, если акцент поставлен на том, что оно — только "позна­вательное". Но если акцент перенести на то, что оно есть "причастие" самому Абсолютному, — в этом выражен религиозный экстаз мысли, осознание мыслью своей логосной природы, своего непости­жимого соединения с Богом:

А я постичь Твою незримость чаю. Отдав себя несущей ввысь мольбе, Подъемляся, неясно различаю, Что есть и то, что может быть в Тебе.

(Сонет XII)

Разум, сознавая в нас свою ограниченность и относительность, в этом и чрез это открывает нам свою безграничность и абсолют­ность. Ограниченное не может знать о своих пределах, если не вы­ходит за них. Но если существует как ограниченное, то только по­тому и для того, что может и должно выйти за свои пределы, чтобы саму ограниченность познать как способ существования безгра­ничного.

Наша жизнь несовершенна и преходяща, но мы сознаем ее тече­ние и видим ее как наше развитие. И этим сразу ставится вопрос о нас как абсолютном объекте развития. Чтобы было развитие, нужно чтобы был тот, кто развивается и кто в целом есть один, хотя и суще­ствует во множестве своих индивидуальностей. Наше несовершен­ство есть способ бытия нашего совершенства в его движе­нии или восхождении к себе самому чрез эмпирическую действитель­ность, смерть и Воскресение. Такой способ бытия означает не что иное, как то, что человек есть творимое, действительность свою имею­щее от Бога, но и то, что Бог соединяет Себя с нами так, что в един­стве Сына Божия всегда неслинянны, но и нераздельны Бог и чело­век. В нашей несовершенной эмпирической действительности мы жи­вем, занятые заботами и проблемами этой действительности, не видя и не ведая, что она такое. Только религиозное сознание призвано дать и дает нам понятие о том, что мы есть на самом деле. В таин­стве покаяния мы уже в сфере последнего Суда. В таинстве Евха­ристии мы уже причастны нашему Воскресению. В актуализующем- ся в нас чрез христианскую веру сознании Богосыновства мы уже причастны Богосыновству (ср. "Человек — Бог по благодати" — (св. Максим Исповедник).

Христианская вера должна сознавать свое содержание. В ак­те разумной мысли не надо видеть стремление к без-таинственному представлению обо всем, такова только секуляризованная мысль, задание которой осознать мир в его безбожественности. Ясно, что религиозность не может выразить себя в секуляризованных фор­мах мысли. Неверно, как думают, будто христианство "приспо­сабливается" к новейшим открытиям наук и секуляризованный философии, — оно осваивает их, сознавая в них свое собственное содержание, и берет из них не какую-то "подходящую" для себя часть, — а восполняет их, сообщая им религиозную содержатель­ность. Религиозная мысль исходит из божественной Тайны и — вос­ходит к ней, на этом пути раскрывая безграничную содержатель­ность отношения между человеком и Богом. Такое понимание сра­зу возвращает нас к христианской догматике, которая есть ключ и исходное основание для каких бы то ни было христианских умо­зрений.

В лице Л.П. Карсавина русская религиозная мысль имеет одно­го из оригинальнейших религиозных философов. Однако сказать о нем только это — означало бы сказать о нем не все. В его религиоз­но-философских произведениях следует видеть выход догматическо­го сознания на пути исповедничества. О том, что такой мотив был вполне сознательным, говорит, в частности, такой факт. На одном из первых вернисажей в выставочных залах Эрмитажа в 1922 г. Л.П. Карсавин, записав себя в книгу посетителей, вместо "профес­сор" написал "конфессор". Можно, конечно, предположить, что это была шутка с его стороны. И если даже так, эта шутка уж как-то очень метко обозначила пути его судьбы.

Ленинград, октябрь-ноябрь 1979 г.

ПИСЬМА АЛ. ВАНЕЕВА К О. ПАВЛУ

Дорогой о. Павел! До меня дошли слухи, будто бы мое письмо обидело Вас. Неужели это правда? Никого не хочу обидеть. Но, добав­лю, не хочу и свои писания рассматривать как упражнения в сло­весности.

Есть крутая необходимость говорить о некоторых вещах, и здесь не до обид. Попытаюсь досказать до конца то, что, может быть, оста­вил не вполне досказанным.

Религиозность не бездейственна по отношению к миру лишь в той степени, в какой в ней самой есть продвижение и внутреннее изменение. Поэтому самый почтенный пример религиозного прош­лого (Исаак Сирин или кто другой) и сегодня остается примером, достойным уважения и изучения, но решительно не содержит в себе ответа на религиозную проблему нашего времени, в той, во всяком случае, стороне, где наше время отличено от всякого другого.

Это — не тезис для обсуждения, а жесткая истина, неосознание и тем более отрицание которой само имеет религиозно-отрицательный смысл. Всякое одевание себя в балахоны религиозного прошлого сегодня не имеет (да и никогда, думаю, не имело) религиозной цены или, если угодно, имеет, но вторичную, обстановочную, декоратив­ную. В этом отношении у нас был национальный опыт. Религиоз­ность, прилепленная к стереотипам, оказывается остановленной и тем самым бездейственной. Уход во внешнее соблюдение означает отрыв от живых начал и потому уклон к религиозному самоубий­ству или даже к прямому, как показала история старообрядчества.

Действительную цену имеет только действительный ответ на во­прос, предъявленный нам сегодня нашей действительностью.

Дело обстоит так, что сегодня все уперто в вопрос об отношении между христианством и атеизмом, и куда ни повернись, куда ни глянь и что ни скажи, — мы неустранимо включены в это отношение и каж­дым движением, каждым словом и даже вздохом влияем на то, какая чашка весов перетянет. Как же, как же, наконец, сделать понятным для людей, что любые балахоны работают прежде всего на атеизм...

Здесь опять-таки спорить не о чем. Это предмет не спора, а выбо­ра. Вопрос об отношении между атеизмом и христианством — скажу грубо — нужно решать "без дураков". Или мы принимаем религиоз­но-предельные идеи, или побеждает атеизм. Или различение в своем пределе выявляет тождество, и тогда понятно, откуда мы знаем о самом различении, или, если мы хотим знать одно только различе­ние, то само различение (между христианством и атеизмом, между Богом и человеком) теряет смысл, делается формальным, превра­щается в различение между мнимым и реальным, где реальность, ес­тественно, совпадает с эмпирией, и против этого никакие гносеоло­гии не помогут.

В этой связи скажу два слова о католичестве. Оно есть доатеисти- ческая религиозность, которая сильно укрепилась в этом качестве и потому обречена навсегда остаться таковой и сосуществовать с атеиз­мом, постоянно прилаживаясь к нему. Однако христианство не может остаться в фазе такого сосуществования. Должна быть победа, полная и окончательная победа над атеизмом. Поскольку он есть, и посколь­ку ему не должно быть рядом с христианством, атеизм должен быть взят вовнутрь христианства как его (христианства) собственный пре­дел, не внешний, а внутренний. Внешний предел означал бы простое прекращение, обрыв без продолжения. Внутренний предел есть своя внутри себя завершенность, выход за свои пределы ради свободного возвращения к себе. Мы должны увидеть высоту атеизма для того, чтобы победить его, иначе побеждать будет он. Только тем, что в ате­изме христианство может увидеть свою собственную предельность, оправдывается, в конце концов, и сосуществование с атеизмом и, значит, через православие оправдывается и католичество.