Два года в Абези: В память о Л.П. Карсавине

В несовершенном "я" пространственность и временность (оши­бочно противопоставляемые им себе как пространство и время) приобретают характер непреодолимости, ибо "я" не разъединяется до конца, не умирает, а потому разъединенности своей преодолеть не может.

Несовершенное "я" пространственно (и временно) в смысле недостаточности и односторонности ("разъединяющей силы") — необдуманно объективируемой - (и потому) необъяснимо данной пространственности и временности, что особенно явно, когда (они) толкуемы как только "транцендентальные формы созерцания". И, стремясь все же преодолеть пространство и время, "я" мечтает об исчезновении их вообще, т.е. не о многоединстве своем, а об отвлеченном единстве, в котором и его самого, "я", быть не может. Таким путем возникает чудовищная фантасма идеалистически из­вращенного мира:

"Смерть и время царят на земле.

Ты владыками их не зови.

Все, кружась, исчезает во мгле,

Неподвижно лишь солнце Любви".

Хороша, нечего сказать, неподвижная Любовь! А что без време­ни и не попавшего, очевидно, из-за технических трудностей в стих пространства и смерти остается одна мгла, так это верно.

Мы наблюдаем первичную свою пространственность во взаим­ном противопоставлении моментов своего "я", в убегании, удалении (и умирании) его самого, как только мы делаем его объектом нашего познания. Моменты моего "я", прообраз состоящего из монад и атомов мира, удалены друг от друга, но не от самого "я", которое при малейшей попытке его познать тотчас же оказывается одним из них.

Однако среди моментов моего "я" есть более чуждые, "данные" ему, которые, без сомнения будучи и им, индивидуальным "я", вместе с тем выходят за его пределы, являются транссубъектив­ным, трансиндивидуальным бытием, вторично пространственным. Так, мысля мысль другого индивида, я воспринимаю ее и как его мысль, а в ней его, отличного от меня индивидуума, именно воспри­нимаю, непосредственно ощущаю, не умозаключаю, не вывожу его существования и ее принадлежности ему из себя и своих мыслей. Но и многие появляющиеся в моем сознании, а потому несомненно и мои мысли, стремления, чувства имеют тот же характер данности, который выводит меня за границы индивидуального "я" и заставля­ет предполагать существование иного переживающего их субъекта (я даже смутно его ощущаю). Убедительнее всего это в случаях испытываемого мыслителями, художниками, поэтами озарения и религиозных откровений. Но с данностями мы соприкасаемся и в логическом мышлении.

Следует говорить о "логическом пространстве", т.е. логически пространствующем "я", которое определяет и распределяет содер­жимые в себе понятия, и не случайно родственно выросшей на почве разъединяющегося мира математике. Предмет математики и логики — разъединенное бытие. И, подобно тому, как нам представляется эмпирически до конца не преодолимою несовершенная, не воспол­няющая единством всей своей разъединенности пространственность мира, непреодолимою кажется и лишенная равного своей разъе­диненности единения пространственность логическая. Даже растворя­ющая границы понятий диалектика бессильна достичь единства, в котором сохранялась бы логика: большинство философов, выдви­гая сферу совпадения противоречий, считают ее "сверхлогическою", "сверх"- и даже иррациональною, во всяком случае пространствен- ности-временности в них не предполагают. Так возникает владев­шая и Гегелем тенденция спиритуализировать совершенство, мыс­лить его как чисто духовное, не временное и не пространственное неподвижное бытие.

Но пространственность проникает в него вместе с данностями- идеями, а за нею и временность-движение.

Еще очевиднее пространственная взаиморазъединенность пере­ходящих в телесность, объемность моментов "я" в его эмоциях. Со­вершенно без основания принято считать словосочетания "большое горе", "тяжелая тоска", "гнетущая грусть" и т.п. метафорами. Если даже и так, то метафора предполагает нечто общее, и это общее, например "большое", "тяжелое" в эмоции, и в материальном теле не может быть только словом, потеп, flatus oris; эмоции мои связа­ны с моим телом. Тоска тяжела в нем и по отношению к нему, ро­мантическая любовь локализуется главным образом в сердечной области. Но мы не воспринимаем своего тела вне взаимоотношений его с другими телами, т.е. без восприятия их нами.

Таким образом, содержанием нашего сознания, нашего "я", оказывается наше тело и внешний мир.

Разумеется, я-индивидуум не отожествляю себя с внешним ми­ром. Он транссубъективен и существует, можно сказать, независи­мо от меня-индивидуума. Но он и одно со мною, актуализующимся во мне-индивидууме и в нем, и познание его мною есть самопозна­ние высшего моего "Я". Противопоставляя себя-индивидуума внеш­нему миру, я не противопоставляю себя своему телу как какую-то бестелесную душу. Если же делаю это, то ошибочно, потому что без достаточного основания переношу на него свойственную внешнему миру транссубъективность, и потому, что оно и внешний мир явля­ются одним биологическим-материальным процессом, "срастворе- ны". Противопоставлять свое тело своему "я" так же неправильно, как противопоставлять своему "я" его, "я", момент или совокуп­ность моментов.

Нет ни одного момента моего "я", в котором бы при внима­тельном анализе не обнаруживалось сознание моим "я" своей телес­ности. Только мы занимаемся таким самоанализом очень редко. Познавая что-либо, мы просто не обращаем внимания на себя как на субъект познания, познавая себя — довольствуемся познанием объ­ективируемых нами отдельных моментов или констатированием того, что есть субъект познания, "я". Это "я" по закоренелой и уко­рененной в особенностях акта самопознания-саморазъединения при­вычке мы представляем себе в виде бескачественного субъекта. Мы не замечаем, что "я", и актуализуясь в данном своем моменте, по существу — всеединство своих моментов, которые как бы до нераз­личимости в нем сжаты и все-таки рвутся себя обнаружить, а когда мы всматриваемся в "я'Чубъекта — и обнаруживают.

Гипотетическую бескачественную (по крайней мере, должен­ствующую быть таковой) душу противоречиво отожествляют с многообразно качествующим сознанием. Но понятие сознания вовсе не однозначно. Под сознанием прежде всего разумеется индивидуаль­ное сознающее себя бытие, индивидуальное самосознание, индиви­дуальное конкретное "я". С другой стороны, содержанием сознания является все, что "я" познает, и что в значительной мере выходит за границы индивидуального "я": ему транссубъективно. В любом таком факте или акте моего сознания (но не моего индивидуального самосознания) нечто объективно сущее "скрещивается" с моим "я" так, что они оба обладают общим содержанием как два его субъ­екта, если (это) нечто сущее сознательно, или, в противном случае, как его субъект и субстрат.

В субъекте (в "я") или в субъектах это общее содержание сливается с его или их индивидуальным сознанием. Но описанное нами "скрещивание" двух субъектов или субъекта с субстратом — не объяснение, а лишь видимость факта. Объяснить его можно, только восходя от своего "я" к высшей личности, которая индиви- дуализуется — актуализуется в двух "я" или в "я" и, менее совер­шенно, в несознательной вещи, так что моменты высшей личности по отношению друг к другу действительно оказываются Лейбницовы- ми монадами без окон и дверей. Достигаемое индивидуальным "я" в высшем двуединство с объектом его познания и является осно­ванием экзистенциального суждения об объекте, раскрывая инди­видуальное познание как самопознание высшего.

"Я" не отличает своего тела от своего "я", которое и есть созна­ющее себя тело. Но мое тело срастворено с транссубъективным про­странственно-материальным бытием, так что нет ни малейшей части­цы моего тела, которая не была бы и объективным бытием. Как в своем самосознании я усматриваю индивидуирующееся им выс­шее самосознание, так в своем теле — индивидуирующуюся им про­странственность — телесность этого высшего самосознания, высшей личности. Ведь и высшая личность, скажем, народ, тоже телесна. Только тело ее не что иное, как чрез смерть становящееся единством множество (всех) актуализующих ее тел, скажем, тел всех умерших, существующих и еще не рожденных представителей данного народа (но нет телесного индивида без его постоянного взаимообщения с окружающею его природою). Так могла возникнуть мнимая и по­тому неразрешимая проблема взаимоотношения души с телом. И показательно, что она обостряется, когда индивидуум, замыкаясь в себе, утрачивает чувство живого общения с другими людьми и реальность конкретного их многоединства-общества, которое вооб­ражается им как простая сумма индивидов. Проблема обостряется, когда человек уже не чувствует жизни всей природы, не исключая и бессознательных стихий, и в этой жизни — своей жизни.