Два эссе о воображении

Два эссе о воображении

"Воображение: его функции и развитие" и "Сказочное воображение" - два эссе, в которых великий христианский писатель Дж. Макдональд философски и богословски осмысляет воображение.

Источник текстов: http://miscellania.ucoz.ru/load/dzhordzh_makdonald/2

ru

ОЛу

calibre 0.9.20, FictionBook Editor Release 2.6

27.12.2013

c4eb335e-6131-43cc-93ff-94a0ea58c5e8

1.0

Воображение: его функции и развитие

Из сборника "A Dish of Orts", 1867[1]

Для некоторых образование и воспитание состо­ит в том, чтобы достичь равновесия посредством раз­вития одних качеств и подавления или даже полного искоренения других. Но если бы главной нашей це­лью была простая уравновешенность, вернее всего ее можно было бы достичь посредством безжалостного подавления всех качеств без исключения, причем животные инстинкты тоже придется подавлять - или, что еще лучше, держать в состоянии постоянного пресыщения. К счастью для человечества, даже обычный физический голод бережет его от этого куда вернее, чем самый мудрый отбор желаемых качеств и их развитие. Ибо целью воспитания является не уравновешенность; его цель - благородное беспокой­ство, постоянное пробуждение из мертвых, непре­станные вопросы к прошлому ради того, чтобы по­нять будущее, и неустанное возгревание всех призна­ков жизни: пусть лучше они разрастутся до настоя­щей страсти, нежели деградируют до летаргического состояния.

Для тех, кто считает целью воспитания и образо­вания уравновешенный покой, воображение всегда является качеством, которое следует подавить преж­де всего. «Разве у нас нет фактов? - вопрошают они. - Зачем оставлять их ради выдумок? Разве у нас нет того, что можно знать наверняка? Зачем же бросать все это ради измышлений? Пусть человек изучает то, что сотворил Бог».

На это мы отвечаем: изучать то, что сотворил Бог, и есть главная функция воображения. Оно вос­пламеняется фактами, питается фактами, ищет в этих фактах все более и более высокие законы, но отказы­вается считать науку единственным толкователем природы, а законы науки - единственной сферой, где возможны открытия.

Сначала надо дать определение слову «вообра­жение» - или, вернее, описать качество, которое им обозначается.

Само слово значит создание изображений, изго­товление подобий. Воображение - это умение прида­вать мысли форму, необязательно выражаемую, но такую, которую можно выразить в очертании, в звуке или в любом другом материале, доступном нашим чувствам. Таким образом, оно является тем самым человеческим качеством, которое ближе всего соот­ветствует главному проявлению Божьей силы, и по­тому мы по праву можем назвать его способностью творить, а плоды его деятельности - творчеством или творением. Поэт - это всегда создатель. Однако нам не следует забывать, что между Творцом и по­этом лежит та самая неодолимая пропасть, которая отличает - но ни в коем случае не отделяет - все Божье от всего человеческого. Эта пропасть роится бесконечными откровениями, но ни один человек не может пересечь ее, чтобы добраться до сути Бога, в то время как Богу даже не нужно пересекать ее, что­бы найти человека. Это пропасть между Зовущим и теми, кого вызывают к бытию; между Творящим по Своему образу и теми, кто по этому образу сотворен. Лучше оставить слово творение для всего, что было вызвано из небытия Божьим воображением - кроме, разве, тех случаев, когда, прекрасно осознавая свое дерзновение, мы решаемся употребить это слово как особый символ для признания близости того или иного человеческого дела к тому, что сотворил Со­здатель человека.

Неизбежное несходство между Творцом и тварью содержит в себе столь же неиз­бежное сходство вещи с тем, кто ее сделал, а значит, и сходство работы тварного человека с работой его Творца. Поэтому, даже если мы решили не называть человеческое творчество творением, говоря о делах рук Бога, мы, тем не менее, можем говорить о Божь­ем воображении, и в этом не будет ни капли дерзо­сти. Ведь мы всего лишь называем именем человече­ского качества ту силу, которой (и по образу кото­рой) это качество сотворено. Человеческое вообра­жение создано по образу воображения Бога. Все че­ловеческое должно было изначально быть в Боге, и мы куда лучше поймем воображение и его функции в человеке, если сначала научимся верно размышлять о воображении Бога, в котором человеческое вообра­жение живет, и движется, и существует.

Что же до того, как выглядит мысль в Божьем разуме до того, как принимает свою форму, или чем является для Него форма, прежде чем Он выразит ее - одним словом, как и о чем думает Бог в том и в другом случае, - мы можем сказать лишь одно: в по­хожих условиях наше сознание должно, пусть изда­лека, но все-таки походить на Его сознание. Но если подумать о деяниях, воплощающих Божью мысль (если мысли и дела у Бога вообще не одно и тоже), перед нами сразу же открывается серьезная разница. Например, мы тут же обнаруживаем, что там, где че­ловек строит машину, пишет книгу или картину, Бог творит человека, который пишет картину, книгу или строит машину. Бог задумал написать для нас драму?

Он творит Шекспира. Ему захотелось написать такую драму, которая принадлежала бы непосредственно Ему? Он начинает с того, что выстраивает сцену, и сцена эта - мир, целая вселенная миров. Затем Он творит актеров, и они не играют свои роли: они и есть эти роли. Он произносит их в сферу видимого, чтобы они совершили свою жизнь - Его драму. Стоит Ему задумать эпическую поэму, Он посылает в гущу драмы мыслящего героя и слушает эпическую поэму в монологе Своего Гамлета. Сам Он не пишет песен; у Него поют птицы и девушки. Все процессы всех столетий - это Божья наука, и все течение истории - это Его поэзия. Великий Скульптор творит не из мрамора, а из живых, говорящих форм, которые со временем уходят, но не для того, чтобы уступить ме­сто следующим за ними, а для того, чтобы обрести совершенство в еще более благородной мастерской. Сотворенное им пребывает, хоть и исчезает из виду, и Он не только не забывает того, что однажды создал, но и никогда не повторяется. Как мысли снуют в ра­зуме человека, так в Божьем разуме снуют миры лю­дей; и не надо путать одно с другим, потому что именно здесь они родились, отпрыски Его воображе­ния. Человек - это всего лишь мысль Бога.

Если перейти к так называемой человеческой способности творить, мы увидим, что эта способ­ность никак не может считаться творческой в перво­начальном смысле этого слова. Человек, скорее, мыс­лится Богом, нежели мыслит сам, когда у него воз­никает новая мысль. Эта мысль была ему неизвестна, пока он не обнаружил ее у себя в голове; он даже не мог за ней послать. Он не творил ее, иначе не стал бы так удивляться ее возникновению. Правда, в редких случаях человек может предчувствовать появление чего-то нового и приготовить место для его рожде­ния, но это, пожалуй, наивысший уровень близости его сознания и воли к возникающей идее. Если же обратиться к воплощению или откровению мысли, то и здесь человек творит формы, в которых выражает мысли, не более, чем творит сами эти мысли.

Ибо в каких формах человек может выражать свои мысли? Разве они не принадлежат природе? И хотя человек сотворен в теснейшей общности с этими формами, даже они не рождаются в его разуме. В го­лове возникает осознание, что та или иная форма уже является выражением той или иной стадии мысли или чувства. Ведь окружающий мир - это внешнее отображение состояния его разума, неиссякаемая со­кровищница форм, из которой он волен выбирать об­разцы - хрустальные кувшины, в которых будут хра­ниться его мысли и которые не надо разбивать, чтобы увидеть таящийся внутри свет. Смысл уже заключен в самих этих формах, иначе они не могли бы стать одеждами откровения. Бог сотворил мир так, чтобы он служил Его созданию и, помимо всего прочего, развивал то воображение, чьи потребности он при­зван удовлетворять. Человеку нужно лишь зажечь светильник внутри готовой формы: светом является его воображение, а не сама форма. Сияющая мысль делает видимой свою форму и через эту форму сама становится видимой[2].

Чтобы нагляднее пояснить, что я имею в виду, давайте возьмем отрывок из Шелли.

В поэме «Адонаис», написанной на смерть Кит- са, он представляет смерть как обнажительницу всех тайн и говорит:

Жить одному, скончаться тьмам несметным.

Свет вечен, смертны полчища теней.

Жизнь - лишь собор, чьим стеклам разноцвет­ным

Дано пятнать во множестве огней

Блеск белизны, которая видней,

Когда раздроблен смертью свод поддельный[3].