Страница 170 из 191
Хороший актер оказывается для философов иной раз образцом, по которому люди могут строить всю свою жизнь. Киник Телет (III в. до н.э.) полагает, что хороший человек в начале, середине и конце жизни поступает "как хороший актер, хорошо играющий в прологе, и в середине, и в решительном повороте действия" (catastrophe 16, 4 Hense).
Историк Полибий (III - II вв. до н.э.), грек, прославивший мощь римской державы, объединял богиню Тюхе и сценическую игру. Случай - сила, которая выводит на подмостки жизни то одного, то другого героя. В связи с этим Полибий упоминает Тюхе, которая поставила на сцене третью драму о македонских политических событиях (XXII 1 10, 12). Он пишет об "эписодиях случая" (ta episodia tes tyches - II 35, 5), употребляя традиционную театральную лексику.
Лукиан (II в. н.э.) рассматривает человеческую жизнь как театральное шествие (pompe), где распоряжается один хорег, Случай, прилаживая участникам шествия маски (schemata) и сбрасывая их по своему желанию. Поэтому один в жизни носит маску (prosopeion) царя, другой - раба, один - прекрасен, другой - смешон. От воли Тюхе зависят богатые и нищенские одеяния актера (hypocritas) этой жизненной драмы (drama, Menipp. s. Necyom. 16). У того же Лукиана Тюхе "играет людьми" "на сцене в драме с множеством лиц" (polyprosopoi dramati). Случай при этом играет или забавляется (paidzein) делами людей (Nigrin. 20).
Плутарх (I - II вв. н.э.), блестяще выразивший собою расцвет греческого Возрождения, в жизнеописании Деметрия Полиоркета объединяет Случай и историю, которые "как бы переносят действие с космической сцены на трагическую" (ec comices scenes... eis tragicen. - гл. 28). Биографию Деметрия он резюмирует так: "Македонская драма сыграна, пора ставить на сцену римскую" (гл. 53). Тонко и психологически убедительно рисует Плутарх биографию Демосфена, его вещий сон перед смертью. Демосфен, борец против македонской партии и ненавистник предателя Архия, некогда трагического актера, а теперь явившегося с отрядом для захвата Демосфена, даже во сне соперничает со своим противником. Плутарх пишет: "Снилось ему, будто они с Архием состязаются в трагической игре (antagonidzesthai... tragoidian hypocrinomenos), и, хотя он играет прекрасно и весь театр (theatron) на его стороне, из-за бедности постановки (choregia) победа достается противнику" (гл. 29). Умирая, Демосфен упрекает Архия в "неубедительной игре" и просит оставить себя без погребения, чтобы завершить злодеяние Архия ролью в духе софокловского Креонта.
Жизнь не раз соперничает у Плутарха с драмой, так что иногда бывает трудно разобрать, где кончается естественный ход событий и где начинается сценическое искусство. Пример такой нерасторжимости жизни и сцены находим в жизнеописании Красса.
Плутарх безжалостно изображает посмертную участь римского полководца. Театральная декламация из "Вакханок" Еврипида в присутствии армянского царя Артабаза превращается в восторженную одержимость, когда к ногам актера неожиданно явившийся гонец бросает голову убитого Красса. Ясон из Тралл "впадает в состояние вакхического исступления" (гл. 33), потрясая, как Агава, растерзавшая сына, мертвой головой и выкрикивая стихи Еврипида. Армянские властители, восторженные поклонники театра, вознаграждают актера талантом серебра, а Плутарх бесстрастно заключает: "Таков, говорят, был конец (exodion, которым, словно трагедия (hosper tragoidian), завершился поход Красса".
Хороший актер - недурной образец для подражания мудрецу. Стоик Эпиктет сравнивает Сократа, предпочтившего бегству смерть от яда, с "хорошим актером" (agathos hypocrites), который готов лучше прекратить игру, чем играть вопреки удобным для него обстоятельствам (Dissert, IV 1, 165 Schenkl., ср.: Цицерон о выборе актерами ролей, "наиболее подходящих к их индивидуальности". - De off. I 31, 110). Гелиодор (IV в. н.э.), автор романа "Эфиопика", скажет впоследствии устами своего героя Феагена о божестве Тюхе, которое "подшутило" над людьми, "выведя нас словно на сцену и сделав из нашей жизни представление" (V 6). Александрийский эпиграмматист Паллад, враг христианства, четко выразит сценическое представление о жизни в следующем двустишии: "Наша жизнь - сцена (scene) и забава (paignion). Или учись играть (paidzein), отложив заботу, или неси страдания" (Anth. Pal. X 72 Beckby). А один из ранних учителей церкви (III в.), Климент Александрийский, не хуже классического язычника тоже вспомнит смиренного христианина, который исполняет предназначенную ему роль в "драме жизни" (Strom. VII 11, 65 Dind.).
Но, может быть, самая внушительная картина человеческой жизни как сценической игры, поставленной великим хорегом - высшим разумом (ho logos), или Единым (to hen), нарисована Плотином в его трактате "О промысле" (III 2). Разум управляет миром человеческих дел, где все уже им заранее детерминировано, вполне целесообразно. В хорошем государстве, например, никогда не бывает равенства граждан, как и положено для драмы, где все действующие лица, естественно, не могут быть героями (III 2. 11, 12 - 16). Смерть не страшна человеку, так как она только иная форма существования, подобная актеру, сбросившему свое одеяние (schema) и надевающему новую маску (prosopon. - 15, 21 - 29). Человек есть не что иное, как живая игрушка (paignion), рожденная во вселенной (15, 31 - 33). Поэтому смерти и катастрофы людей подобны театральному зрелищу на сцене (epi ton theatron tais scenais. - 15, 43 - 50).
Человеку не дозволено упрекать и бесчестить божество так же, как и сценическому персонажу (hypocriten) немыслимо бранить создавшего автора (toy poietoy toy dramatos. - 16, 7 - 10).
Жизнь человека - действие (energia), и не простое, а замысленное художественно (technice). Она напоминает движение танцовщика (ho orchestes). Искусство (techne) танца руководит его движениями, жизнь движет созданным ею существом (16, 23 - 27).
Разум вселенной, продолжает Плотин, строго и неукоснительно соблюдает единство и связь людей, как полагается для драматического сюжета (ho toy dramatos logos), где благодаря вводимым автором связям гармонично объединены (eis mian harmonian) все столкновения и сложности (ta memachemena. - 16, 34 - 41).
Отсюда добро и зло противостоят друг другу как два полухория в драме (17, 8 - 10){6}. Хороший и злой человек находятся на своих местах, как положено в драме, где автор каждому предназначает свою роль (toys prosecontas logoys). Добро и зло распределены соответственно природе и разуму (17, 10 - 23).
Каждая душа (psyche) в мире получает свою роль для игры (psyche men hypocrinetai) от поэта (poietoy), то есть создателя вселенной, как в драме, где автор раздает маски (prosopeia) и костюмы (estheta), чтобы актер выявил в задуманной роли свои качества и недостатки. Как драматург награждает актера или лишает его возможности играть, так и душа, "войдя в поэму (poiema) вселенной", или вознаграждается, или наказывается. Однако не следует забывать, что актеры жизненной драмы играют на сцене, несоизмеримой с обычной театральной, и им дается несоизмеримая свобода действия "поэтом вселенной" (toy poietoy pantos - 17, 27 - 56).
Строгая распорядительность космического драматурга, говорит Плотин, создает из вселенной прекрасно налаженный инструмент, лиру или флейту Пана, где каждая душа на своем месте и отличается своим музыкальным тоном (17, 59 - 89). Во вселенной все обосновано и продумано так же, как в театре, где актер никогда не может выйти за пределы авторского текста (18, 7 - 15). Мировое зло и добро поэтому на сцене вселенной являются частями универсального разума (toi panti logoy), как роли в театральном представлении являются непременными частями драмы (18, 18 - 26).
Картина, изображенная Плотином, поражает продуманностью и жесткой регламентацией жизни вселенной, зависящей от демиургического и драматического талантов высшего разума. Это и позволило систематизатору Плотина и его последователю Проклу в комментарии на платоновского "Тимея", подводя итог деятельности вселенской души (tes holes psyches), сравнить ее с трагическим поэтом (tragoidias poietes drama poiesas), который создает драму и отвечает за произносимый текст и за игру актеров. Вселенская душа "в качестве единственной причины" (ten mian aitian), а ею в театральном представлении является драматург, объединяет все части целостного космоса (ta de mere tois holois), создавая ни с чем не сравнимое единство мира (In Tim. II 305, 7 - 25 Diehl).