Душа Сербии

Ни в чем. Они не уважают себя, видя в себе только животное, и не уважают других, рассматривая их только как свою добычу.

Они не испытывают стремления ни к героизму, ни к любви, ни к добродетели, ни к справедливости, ни к самопожертвованию, ни к дружбе, они не испытывают ни одного благородного стремления, ими движет только инстинкт самосохранения.

Им удалось притупить, подавить, запугать все царские стремления своими не царскими мыслями, не царской философией.

Они сами себя изгнали из царских рядов в ряды выродившихся царей – они находятся в изгнании.

Мы сочувствуем этим изгнанным царям. Нам трудно с ними, но им еще трудней с собой.

В старости их душам будет нелегко найти утешение в инстинкте самосохранения.

Несмотря на чрезмерно развитый инстинкт, несмотря на горы золота, они будут чувствовать себя как блудный сын, удалившийся от отца и наполнявший чрево рожками, которые ели свиньи.

Их царские стремления, подавляемые всю жизнь, пробудятся, ожидая утоления и насыщения.

И поднимется восстание в душах этих выродившихся царей: лучшая часть души возопит о своих правах.

После этого душевного восстания, они почувствуют себя царями истинными, которые долго пробыли в изгнании среди свиней, и, как подлинные дети царские, уже не смогут довольствоваться кореньями и пасти свиней.

Они отправятся на поиски своих царских праотцев, но теперь станут их искать не среди обезьян и инфузорий, а среди царей и в Царственном Родителе всего живого — в Боге.

Мы сочувствуем этим изгнанным царям, которых судьба низвела до ничтожества, и они сделались скверными людьми.

Но сначала посочувствуем самим себе, ведь и мы достойны сожаления.

Мы достойны сожаления потому, что называемся сыновьями царскими и, называясь сыновьями царскими, называемся сыновьями Божьими, а творим дела недостойные.

Называемся детьми света, а сами во тьме ходим. Мы уважаем себя как царских детей, ибо Господа признаем отцом и поэтому мы дети Света.

Бог - Царь Света, но мы ходим во тьме, когда отказываем другим людям в том, что их делает детьми Божьими, детьми Света.

Мы становимся сыновьями тьмы, когда полагаем, что Господь только в нас возжег светильник, а окружающие люди – гипсовые свечи, которые не горят, а лишь бросают тень на наш свет.

Мы ходим во тьме, когда ценность людей сводим к нулю, а во главе нулей ставим единицу, представляющую нашу личность.

Мы становимся детьми мрака, а не Света, когда полностью отвергаем людей, зная их бегло и поверхностно.

Или, разве мы не дети тьмы, если мы способны за один только грех бессмысленно осудить человека, которого лишь по этому греху знаем, приравнять его к нулю и вычеркнуть из списка людей?

Кто-то убил. Его за это судили, он ходил в кандалах, он признался в преступлении перед сотнями слушателей в зале суда, потом тысячи дней и ночей отбывал наказание за свой грех за тюремной решеткой.

Когда он вышел на свет Божий и вернулся в общество людей, он вел себя как честный исправившийся человек.

Однако в нашем сознании он навсегда остался человеком, равным нулю.

Кто-то другой украл, третий обманул, четвертый напился, пятый предал, шестой любой ценой рвался к деньгам или к власти.

И за все это они так виноваты в наших глазах, что мы сразу же низводим их до нуля, и где бы мы не находились, говорим о них, как о нулях.

И если где-то зайдет о них речь, мы проталкиваемся вперед и кричим: «Позвольте, господа, я этого человека отлично знаю.

Он вор! Когда он еще учился в школе, он украл букварь у своего соседа по парте и за это был исключен.

Это не человек, а нуль!» А если начнется разговор о другом, которого хвалят за патриотизм, мы тут же встреваем: «Позвольте, господа, я этого человека отлично знаю.

До этого он уже сменил две партии. Это не человек, а нуль!» Если же зайдет речь о третьем, который был избран на высокий государственный пост, мы разоблачаем: «Позвольте, господа, он это место получил обманом и подкупом.

Я его хорошо знаю, он и меня однажды хотел обмануть и подкупить.

Это не человек, а нуль!» И так о каждом. Так мы судим о людях, так о них говорим и пишем.

Уличим ли мы однажды кого-то в каком-то грехе, никогда уже тот человек не сможет подняться в наших глазах, а мы не дадим ему подняться в глазах других людей.

Может быть, он давно и стократно искупил свой грех перед Богом, но пред нами он никогда и ничем не искупит его.

Наша несправедливость к другим людям не имеет предела. Мы осуждаем людей за совершенно незначительные и часто от них независящие вещи.

Одного человека мы не терпим за то, что он кашляет, другого за то, что заикается, третьего — за то, что у него птичий голос, четвертого — за то, что у него змееподобное лицо, пятого — за то, что у него вьющиеся волосы.

Или еще: одного не терпим за его родню, другого — за друзей, третьего — за должность или деньги.

Или: первый раз в жизни мы встречаем в трамвае человека, впервые с тех пор, как земля вращается вокруг солнца и солнце смотрит на землю, мы впервые видим друг друга, но мы его смертельно ненавидим только за то, что он сел слишком близко.

Мы его смертельно ненавидим и награждаем про себя самыми грубыми прозвищами.

Таким образом, мы подобны вулкан, наполненный серой, огнем и пеплом.

Кто бы к нам ни приблизился, мы его обжигаем и забрасываем грязью.

Мы не прощаем тому, кто убил однажды, а сами убиваем постоянно.

Мы не даем человеку подняться, но окончательно сталкиваем его в пропасть, в которой он оказался за единственный грех.

Разве это не убийство? Но мы еще и крадем. Мы подчеркиваем и выставляем на показ только зло, которое есть в человеке, и умышленно не замечаем и скрываем от других то, что есть в нем доброго.

И осуждая других за воровство, мы сами крадем у других, скрывая их добродетели завесой серного дыма и пепла.

Разве это не кража? Украсть сто динар означает нанести кому-то ущерб только в сотню динар, но скрыть его порядочность и представить его бесчестным человеком означает нанести ущерб гораздо больший, чем сотня динар.

Мы обманываем. Мы злорадны и в своем злорадстве, обманываем, преувеличивая чужие ошибки.

Наш обман происходит от нашей жажды видеть чужие недостатки и грехи, и даже когда их нет, мы создаем их в своем воображении и приклеиваем их той личности, которую не выносим и хотим скомпрометировать.

Встретит нас на улице, например, наш друг и спросит, - что нового?

А мы тут же отвечаем: «Много, много чего нового. Слышал ли ты, что такой-то высокопоставленный господин сфальсифицировал ценные бумаги?

Об этом везде шушукаются, а я-то давно знал, что он нечист на руку».

Наш друг удивляется, а мы продолжаем: «А слышал ли ты, как оскандалилась госпожа Н.?

Она сильно скомпрометирована, хотя все глупцы продолжают превозносить ее порядочность.

А какие слухи ходят о профессоре Х.? А об адвокате З.? Да-а, дорогой мой друг, нет больше на свете добродетели!

О ней могут мечтать лишь восторженные романтики. Ну, извини, друг, я спешу!

» И с этими словами мы угодливо протягиваем ему руку и спешим дальше со своей грязной фантазией и злобным языком, от одного знакомого к другому, из одной редакции в другую, из одного села в другое.

Мы - сеятели плевел на ниве Божьей. Дни нашей жизни проносятся, как вихрь, а мы сеем по ветру жизни плевелы, которые разносятся и множатся повсюду.

Самое фатальное для нас в том, что мы не осознаем своей бесчестной не царской роли.

Мы не можем возвыситься над ошибками человека и ценить в нем человека, для нас человек идентичен его ошибке.

Мы не замечаем, что человек, как явление, выше ошибки, и незаметно отделяемся и удаляемся от нашего Отца, Царя Небесного, и опускаемся до уровня свинопасов, которые питаются той же пищей, что их стадо.

Приходилось ли вам когда-нибудь бывать на службе Божьей в топчидерской (

р-н Белграда) церкви вместе с осужденными из каземата? Задумывались ли вы над судьбами этих людей?

Жаль, если не задумывались. Редко где еще, человек ощущает такое переплетение чувств, как на молитве вместе с людьми, которых общество изгнало из своей среды: с убийцами, ворами, мошенниками.

Нужно видеть этих людей в белых робах, как они своими мозолистыми дрожащими руками ставят свечи - Бог знает, за чье здоровье или за упокой чьей души, и пристально глядя на пламя свечи, шепчут бледными губами молитвы, опять же, Бог знает, за чье здоровье или за упокой чьей души.

Нужно видеть, как они с рабской покорностью кланяются каждому человеку, проходящему мимо них.

Они сами считают себя самыми недостойными среди других пред ликом Божьим и оттого каждому кланяются.

Они знают, что люди о них думают, о, как хорошо знают, так как же им не кланяться?

Они знают, что бесполезно говорить людям о том, что в их жизни есть что-то, кроме преступления, что преступление не занимает всю их жизнь и всю их душу, что и на их веку было много дней, когда и им была мила правда, когда и они жертвовали собой и страдали ради других, и искали Бога, и верили в приход Царства Божьего.